Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2019

09.04.2019s

Опубликован Короткий список и состав Малого жюри

смотреть

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Татьяна Соломатина

Четверо

Александр Пелевин
Четверо

Другие книги автора

«ИЗВОЛИЛИ ЕЁ ВЫ ПЛОХО НАЧЕРТИТЬ…»

 

Двумя стремительными шагами начальник тридцать седьмой звёздной экспедиции Эрг Ноор достиг багряного циферблата… Эрг Ноор, бледный, всматривался в палевую дымку атмосферы планеты… Эрг Ноор улыбнулся и стал снижаться осторожно… Эрг Ноор показал на едва заметную среди окружавшего мрака разлохмаченную краевую ветвь спирали из редких звёзд, казавшихся тусклой пылью… Эрг Ноор включил анамезонные двигатели…

Иван Ефремов "Туманность Андромеды". Глава первая. Железная Звезда.

Теперь дело за тем, чтобы изучить весь этот материал и получить в результате более точные сведения, но это уже совсем другая работа.

Анри Лот «К другим Тассили»

Враг не дремлет. В чёрном-чёрном королевстве, в чёрном-чёрном городе, в чёрном-чёрном доме, в чёрной-чёрной комнате живёт чёрный-чёрный старик в белом-белом халате…

«Братва и Кольцо»

А на чёрном-чёрном кожаном диване, на берегу чёрного-чёрного пречёрного моря, сидят трое и ждут четвёртого.

– Лилу, как открыть камни?!

– Ветер дует. Огонь горит.

– Да, да, я знаю. Но как открыть камни?!

– Дождь… идёт…

- Корбен, малыш, у меня нет огня… Я бросил курить… Мы умрём!..

Хорошо, когда есть кто-то не бросивший. Например, мой детский кореш Руслан Михалыч. У него был рак гортани, а он всё равно не бросил. И вот как-то сиплым голосом, что добавляло тайны и значительности (хотя это всего лишь рак гортани), он поведал мне о важнейших из искусств: лепить и романы (с ударением на первом слоге). А уж когда он добавил, что лепила, умеющий толкать романы (с ударением на первом слоге) нигде и никогда не пропадёт, моя судьба, мои жизненные выборы были окончательно определены.

Так что позволю себе написать отзыв в виде небольшого представления. На берегу чёрного-чёрного моря, на чёрном-чёрном кожаном диване, нас только двое. Я и Руслан Михалыч.

- Привет, Михалыч! Давно сидишь? Сколько-сколько?! Неприлично девушке её профилем тыкать! Конечно, мне уже не семь, но если мы с тобой, как и прежде, считаем, что время – один из способов, с помощью которого универсальное вещество вселенной формирует образы самого себя, и вещество времени – единственное, способное передать воздействие от одной системы к другой мгновенно… Алё, Михалыч! Ты же давно умер, не храпи! Хорошо, не буду тебе объяснять разницу между реляционным и субстанциональным понятиями времени, хотя мне, разумеется, охота поговорить о существовании частиц, не содержащих квантов хронального вещества, и посему одновременно присутствующих и в прошлом, и в настоящем и в будущем… Что говоришь? Аудитория уже храпит? Зато, смотри, как смешно: с потревоженной паутины времени на них сыплются странные комочки, очень похожие на засушенных мух. Ладно, Михалыч, сам-то как?.. А я тут, короче, книгу прочитала. «Четверо». Название такое.  Заваривай крепенького, чтоб слегка подташнивало, и доставай папиросы. В четыре уложимся. Максимум в пять. 

Короче, Михалыч, три чувака сидят вот на таком же диване и ждут четвёртого, очевидно не для бухнуть, чего бы как дураки на сухую сидели; а как бы для элементности. Элементарности. Как четыре стихии Эмпедокла. Или четыре вещества по Платону, кстати, он полагал стихии геометрией. Аристотель размотал четвёрку до универсальной методологии. А Парацельс, вроде бы приличный человек, цивилизованный европеец, лепила! – свёл всё к ундинам, саламандрам, сильфам и гномам, помнишь монолог Фауста? Или вот мы с тобой в карты резались, в подкидного дурака, тогда (или как тут у вас говорят?) на солнечном-солнечном крыльце домика, что на берегу самого синего в мире Чёрного моря. Сколько мастей? Отож! А, скажем, индусы, те всё сразу на всякий случай рассмотрели как иллюзию, и правильно сделали, потому что при виде того, что совершается дома, не заглючит только того, кто владеет великим и могучим. Великим и могучим искусством свалить в Эфир из Земли-Воды-Огня-Воздуха. Но круче всех китайцы, Михалыч. У них есть пятичленная структура мироздания. И элементы, стихии и все прочие чакры они полагают действиями. Причём им даже метаэфира не надо, это для слабаков. И ветра тоже не надо, даже в виде Дар Ветра. Дуют пусть, Михалыч, сам знаешь кто и куда. У китайцев действия: Огонь, Земля, Вода (из привычных), и ещё Дерево и Металл. И у китайцев есть такая штука, которая всё это разом представляет. Называется пентаграмма. Или по-человечески говоря: звезда. И, короче, Михалыч, этого всего Александр Пелевин не скрывает, а прям сходу в нос: на обложке звезда металлическая и надпись «Четверо». Чтобы никто, как говорится, не догадался слишком сразу. Историю с энциклопудией знаешь? Ну и вот. А внутри уже, на чёрном-чёрном диване, и сидят трое…

А в это время четыре чувака летят на Проксима Центарву, Михалыч! Уже подлетают и потому выходят из стазиса. Тут всё такое родное нам, Михалыч! Капсула, «Рассвет», тридцать три миллиона километров, ионные ускорители, гравитационная установка, стол в кают-компании непременно овальный и уж точно с блестящей белой поверхностью! Первым из анабиоза (пардон, стазиса!) выходит командир: «я здесь главный, и меня зовут Владимир». Находись Аркадий Аверченко в суперпозиции с автором, он бы наверняка отметил: «ты играешь наверняка». Экипаж канонический, не только в том смысле, что их четверо, а будто из тех самых, «как я провёл лето», двадцати пяти томов и двух добавочных. Два норманна, Владимир Лазарев, командир и Рутгер Нойгард, инженер; Адам Гинзберг «за медицину», и астрофизик Сергей Крамаренко. При всей детализации и подробностях, несколько настораживает внимательного читателя вот что: при выходе из стазиса парни довольно суровы. Вот допустим ты, Руслан Михалыч, когда встречаешься с моим дедом, Андреем Палычем, вы что делаете? Рукопожатие, ага. А когда тебя долго нет из-за очередной химиотерапии, и тут ты возвращаешься, ещё живой хотя бы с виду, так вы что делаете? – обнимаетесь, да, по плечам друг друга хлопаете, по спинам всаживаете так, что ты потом вдохнуть еле можешь, дед-то у меня здоровый. А тут – ничего, привет-привет, холодно как-то пацаны друг с другом. А не виделись восемьдесят семь лет, даже если субстанционально - ноль целых и семнадцать сотых секунды. И баба ещё у них есть, пятый, так сказать, элемент команды. Аврора. Но она компьютер. И вообще это роман не про баб, Михалыч! Хотя есть там ещё одна, Таня, не компьютер, по дому ходит с гордым профилем в её сорок лет, но к делу она никакого отношения не имеет, с таким же успехом она могла быть, например, Олей, или не быть совсем.

А тут, Михалыч, на Земле, в Крымской АССР, в городе Белый Маяк, вальнули профессора, старичка совсем. Ему, что характерно, восемьдесят семь лет. В тысячу девятьсот тридцать восьмом году ему восемьдесят семь лет, а те летят в две тысячи сто пятьдесят четвёртом. Приехал следователь, Введенский, умный весь такой из себя, начитанный, внимательный. Должен выяснить, кто и почему безобидного пожилого старичка убил, да ещё и довольно зверски. И над телом надругался: трупу вскрыл грудную полость и воткнул туда металлическую звезду. Ну и ходит-бродит наш следователь, старлей, потеет весь, сам из Питера, непривычно ему на Крымской жаре вверх-вниз все эти кардиотрассы брать. С местными знакомится, операми, соседями и одним чуждым элементом по фамилии Крамер, не иначе из Штендалей, поди предок Борису Годунову служил, и как такую сволочь в советский цирк пускают, только что из Италии! Введенский вынюхивает соседа покойного на предмет употребления гашиша, автор даже использует слово «хамр». Будь я стариком Исмаилом, я бы конечно возразила, что это словечко для бухла, и даже если гашиш и рубит, то пойлом его вряд ли можно считать, а равно состояние под наркотой – опьянением, пусть и с тематическим прилагательным; но старик Исмаил был под кайфом, ему не до бесед, в которых он бы мог указать Введенскому на то, что наркота в исламе пристойней алкоголя, и долго спорить на эту тему, потому что Введенский-то гугл читал, ага! И вообще это не важно, отвлекаюсь, прости. 

Но тут – бац! – Руслан Михалыч, - и вдруг после более, чем пристойных  линий-стилизаций, в Питере, в две тысячи семнадцатом, в нашем реляционном надиванном времени, на сцену выскакивает такой театр купца Епишкина, что прям вот: «вам пук, вам пук, вам пук цветов подносим…» Автор навампучил такого, с позволения сказать, психиатра, что если бы не записи его пациента Поплавского, то всё это с трудом можно и пережить. Такая халтура этот Хромов, такой непрофессионализм! «Хромов… на секунду запнулся. Он не знал, что сказать. Ему показалось, что это действительно самая логичная мысль – даже ему в голову такой бы не пришло. … Тоже логично, подумал Хромов. Удивительно логично». Михалыч, ты же понимаешь, не раз пытался косить по молодости, опытного психиатра насторожило бы как раз отсутствие логики в структуре бреда. Бред шизофреника – всегда логичен. И чем умнее, образованней шизофреник – тем стройнее логика бреда, вплоть до безупречности. Невозможно отличить бред от гипотезы. Как будто любая из гипотез поначалу не кажется/является бредом! Я тебе не рассказывала, Михалыч? А! Ты ж тогда уже давно умер. Короче, была я как-то старостой психиатрического СНО… И было у нашего профессора любимое представление для новичков, он их отправлял к пациенту, живущему на пожизненном в блоке для безнадежных, но с правом ношения личной дверной ручки, и свободного перемещения на перекуры. Пациент получал удовольствие от этой незамысловатой антрепризы, в дурдоме, признаться, мало развлечений. Это был обаятельнейший сухопарый старичок, со следами… да, в общем-то, с вполне себе ещё яркой картиной интеллигентности и благородства на всех частях организма, доступных осмотру. Привычно увидав, как жмутся друг к другу студентики, он приветливо улыбался, делая пригласительный жест.

- Здравствуйте, друзья! Присаживайтесь, пожалте, на диванчик. Я не кусаюсь, во всяком случае, не сегодня.

Делал выверенную академическую паузу для «друзьям присесть» и сообразить, чего дальше делать. «Друзья» понимали, что для начала надо собрать анамнез, но как к этому подступиться - не знали. Сумасшедший же! Старичок прикуривал сигаретку, и, картинно затянувшись, начинал сам:

- Я вам помогу. Я – физик.

Тут всех немножко отпускало. Ну, понятно, шиз бредит, что физик. Уже смешно, можно расслабиться. Дальше старичок довольно долго и подробно рассказывал о межгалактическом двигателе собственного изобретения, который одобрил сам Королёв, и всё получилось бы, не присядь сам Королёв на тот диван, с которого не возвращаются. Дальше старичок говорил буквально как Поплавский, герой Александра Пелевина: «Я прекрасно осознаю, что меня считают психом. Это нормально, что вы не готовы в это поверить… Просто это всё настолько стройно, настолько правдиво, настолько реально и настолько красиво».Только в отличие от героя Александра, голос у нашего старичка не дрожал. Старичок был давно и стабильно уверен в своей правоте, и потому неизлечим. Кстати, на межгалактический перелёт требовалась энергия, равная той, что выделяют при сгорании два дубовых полена. Старичок показывал чертежи, доступно разъяснял непонятные вопросы, спокойно иллюстрируя остро отточенным карандашом на хорошей плотной бумаге, бог знает в который раз. Привилегированный был старичок. Поблагодарив очаровательного пожилого психа, мы шли в профессорский кабинет, докладывать наши соображения на предмет данного клинического случая. Начинали все примерно одинаково: «бредит, что физик и был знаком с Королёвым». И ставили один и тот же диагноз. Профессор всех очень внимательно выслушивал. С диагнозом соглашался. А потом огорошивал (у профессоров-психиатров тоже мало развлечений, скучная профессия так-то): что физик – не бредит. Мало того, доктор наук. И действительно был не просто знаком, но дружен с Сергеем Павловичем. Как-то после очередной финальной арии профессора один из новеньких членов кружка не выдержал и возопил:

- Но его изобретение кажется таким простым и логичным, и красивым, что… Что может быть всё это – правда?!

- Может и правда, - сказал профессор. – Кто знает? Никто не пробовал. Каждому теоретику нужен экспериментатор, а экспериментатор уровня нашего теоретика уже умер. Или ещё не родился.

А психиатра из «Четверых», Михалыч, «смущало, что в словах Поплавского прослеживается железная логика. Его не сокрушить нелогичностью бреда – его болезнь стройна и логична». Так кто на ком стоял? Шизофрения интеллектуала всегда стройна и логична. Вздрагивал и смущался Хромов, что диагноз верен? Вздрагивал и смущался тому, что нелогичностью бреда не сокрушить? С хрена вообще психиатр вздрагивает и смущается, как институтка? А вроде уже помятый мужик, в тридцать восемь выглядит на пятьдесят, спит в кабинете, не раздеваясь и пьёт растворимый кофе, не ополаскивая чашки. Когда-то пил не это, упоминает о виски с колой (вот, что погубит вселенную!) Даже и не то, что он не психиатр, ты ж понимаешь, это ж сказка, тут и космонавты – не космонавты, и следак не следак. Но даже не совсем живые космонавты и стилизованный следак – чувственней этого совершенно пластмассового Хромова, будто сошедшего со смехологических сообществ для отношенцев. И не только сам психиатр Вампук, но и жена его, Вампука, и дочурка его, Вампучонок, совершенно халтурная линия, Руслан Михалыч. Важно в ней только вот что: Поплавскому прямо в мозг инопланетная дева Онерия наговаривает всё, что случилось с её планетой. Чувак всё это строчит в ЖЖ, и это гораздо интересней текстов как самого доктора, так и о самом докторе. На планете у Онерии полный привет, её захватили гигантские опарыши, осталась фактически одна Онерия. Останется. Пока их четверо (ну, разумеется). Никто не может сказать наверняка: Онерия – сон разума или тёлка в платьях из аэрогеля (поминаемого много-много раз, обнажённая и прозрачная, сиреневая и алая, псих её любит, логично).

Ну и вот таким макаром, Руслан Михалыч, дальше всё и будет: Проксима Центарва-2154 (с экскурсами в 2064)/Крым-1938/Санкт-Петербург-2017. И трое на чёрном-чёрном кожаном диване на берегу чёрного-чёрного моря. Чтобы кто чего не забыл в чередовании линий, автор любезно нарежет previouslyв каждом сете.

Дальше, Михалыч, выяснится, что из стазиса взаправду вышел один Лазарев, а из чучел прочих, не выдержавших стазис, Аврора для Лазарева тульп набила. Чтобы он с ума не сошёл от одиночества и беллетристики, которую она ему регулярно навязывает, приставая, мол, командир, а, командир, давай я тебе стихи почитаю! Нет у Лазарева никаких товарищей, и он, осознав этот суровый факт, всё равно не прекращает свой подвиг и исследует планету. В особенности её море, её чёрное-чёрное море. Море оказывается живое и поиздевается над Лазаревым вдоволь. Он там даже начнёт рисовать человечков (четверых, разумеется) и звезду, ну а как же. Над каждым. Потом море ему устроит такую галлюцинацию, что он из неё еле ноги унесёт, зажав в руках серебристую звезду, и рванёт в обратный путь, длиною в четыре (естественно) световых года.

В Крыму следак Введенский познакомится с местными поближе, особенно с Крамером, даже подружится. С Введенским, Михалыч, будут происходить всякие загадочные события, то патефон, то конь, а то и вовсе он подозреваемого застрелит, после того как Крамер проведёт странный обряд то ли над Введенским, то ли над собой, но старик Исмаил всадит Веденскому в живот нож по самую рукоять. И Введенский, вместо рвануть к больнице, побежит помирать к морю. Потому что все дороги ведут к морю. В принципе. Всегда и везде. И всех. Из одного места вышли, им и накроемся, таков порядок.

Ну и в Питере будет колбаситься психиатр с его пациентом, которого не разгадал. Бегать по лесу с ножом, подаренным Тане. Мечтая о море. Переклички пентаграмм и четвёрок, подвигов и морей, алкоголизма и помятости рубах, поэзии (зачем столько ссылок, с первого раза понятно, даже если кто совсем в танке), и проч - имеются.

А потом, Руслан Михалыч, ключевые фигуры, вроде нас с тобой, окажутся на чёрном-чёрном диване. Потому что больше нигде и не могут оказаться.   

Периодически троим чувакам, сидящим на чёрном-чёрном диване на самом берегу чёрного-чёрного моря будет выбрасывать то камешек, то голого мужика, то огненный шар, то окровавленный нож, однажды даже сорванную башню выкинет, то с неба чёрный-чёрный конь спустится… И они, такие, каждый раз: та не, это не четвёртый, не четвёртый это, сто пудов не четвёртый, говорю вам, не четвёртый. И, такие, дальше сидят.  Ждут.

Мораль такая, Михалыч: надо вовремя купаться в море.

И эпилог есть. Такой, типа: Люсенька, родная, зараза, сдались тебе эти макароны!

Да, я знаю, Михалыч, ты любил… то есть любишь и будешь любить романы (ударение на первом слоге), где есть чёткая трёхактная драматургия, а не только переплетение в косичку трёх линий; где есть заход, развитие и финал; но чего уж есть, Руслан Михалыч, того есть. Заход и развитие есть. Ничего лучше на сегодня не могу предложить. По крайней мере, это относительно художественная субстанция произведения, которое можно читать. «Четверо» - неплохой роман. Даже можно сказать хороший. Местами. Автор не скрывает, где-чего-как он стилизует, он даже ссылается, устами, высокопарно сказать, персонажей. Хотя далеко и не на всё. Повторы не особо и раздражают. Уже ждёшь, как тебя привычно взбесит дохлый психиатр с его дохлой семьёй, дохлым виски, дохлой колой, дохлым анамнезом, дохлой ёлкой, дохлым салатом, дохлым кабинетным диваном, и полным отсутствием живого проблеска в дохлом характере.

В двух других линиях можно дышать, там есть то, о чём тебе часто орал мой дед, Андрей Павлович, задолго до юного Шелдона. Помнишь ту серию, где он утверждает… Да не Андрей Павлович, а юный Шелдон! Да не ору я, не ору, Михалыч. И вовсе я не в безумного Андрея Палыча. Его-то на нашем с тобой чёрном-чёрном диване я не вижу! Так вот, ту серию, где юный Шелдон, когда его мама чуть веру в бога не утратила, а он сам, хоть и атеист, ей и говорит: погодьте, мама! Есть же гравитация – она и есть бог! Такое и так же говорят и на космическом корабле «Рассвет». Так ещё мой дед Андрей Павлович говорил, он физик был, так что верю. Даже верю, что автор, разрабатывая отсылки к африканским эпосам, читал работы, например, Анри Лота, делал выписки, осмысливал, размышлял… а потом спецом прикинулся, что только википедией пользовался, чтобы ему ровесники и кто помоложе не наваляли за то, что сильно умный.

Пока, из той худпрозы, что я прочитала из нашего тамошнего лонглиста (тебе-то хорошо, сиди себе на чёрном-чёрном диване, везде и всегда) это, по крайней мере, соответствует своему званию. Какому? Ну, Михалыч! Ну, художественная проза-то! А что вдруг блымк! – так писать романы надоедает, веришь? Достают уже все эти герои, скакать бы их всех конём! И все умерли. А что перегиб в сторону зла, так возраст отрицания нынче задерживается – побочный эффект очередного витка декаданса. До других песен надо дорасти. До отрицания отрицания. И если есть дар, то рано или поздно геометр напряжёт все старанья, и в его разум грянет блеск с высот. Когда усилия будут на пределе возможностей, а не на… ну, ты знаешь это слово. И тогда колесу будет дан ровный ход. Энергия есть, колка и заготовка, укладка в поленницы – дело наживное. Уберутся дохлые места, избыточные инверсии, лишние слова и выровняются линии. Я с первыми романами выехала на голом артистизме и обнажённой харизме, вся в алом аэрогеле; сейчас читаю, вены вскрыть охота, но хрен ли их вскрывать тут, на чёрном-чёрном диване, всё равно без толку; спасибо, что никто на премию не подал. Особенно автор расправит крылья, если, наконец, догадается, что на самом деле движет солнца и светила. 

Ой, Михалыч, смотри, дохлая чайка полетела!.. Чего сразу я-то?! Я ж не виновата, что у вас тут дохлые чайки летают, дохлые лошади скачут, потому что живые авторы не смогли придумать им достойный конец.

Ну всё, Михалыч, мне пора, пока, целую, до встречи, твоя Аврора. Тьфу ты, Таня. Пойду, хотя сложно быть стройной и лёгкой в сорок (восемь!) лет, а уж про профиль я вообще промолчу, с каким ещё мне лицом разговаривать с человеком, который лет сорок как умер, да ещё и беседуем почему-то на диване, стоящем на берегу, тоже мне, модная тема. Нет, пива я тебе не купила, перетопчешься. В следующий раз, когда канистру спирта из моря выбросит, не надо в неё пальчиком тыкать, головой качать и нудить: нет, это не четвёртый. Точно не он. Какой бы ни был, это ж канистра спирта!  Я царь – я раб - я червь – я бог! Все четверо, в одной канистре спирта. Пятым будешь, Михалыч?!

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу