Алексей Колобродов

Хроники колонии

Вероника Кунгурцева, Михаил Однобибл
Хроники колонии

Кафка дуэтом

Рукопись Михаила Однобибла и Вероники Кунгурцевой «Хроники Колонии» - еще один занятный феномен нынешнего Нацбест-сезона.

Коллеги-рецензенты в растерянности: сам отзыв о романе выписывается в абзац-полтора, чего вполне достаточно. Но поскольку авторы «Хроник» люди Нацбесту не чужие – Однобибл сенсационно выстрелил «Очередью» в шорт-листе 2016 года, не добрав балла до победы, а Вероника Кунгурцева, в индивидуальной своей литературной ипостаси – и вовсе отличный писатель, автор замечательных подростковых романов-сказок – члены БЖ вынуждены добирать текста за счет рассуждений о загадочной личности Однобибла. Или прикидывать, кого из супругов больше в том или ином произведении семейного дуэта литераторов.

Раз уж пошла такая кухня, предложу свежий сюжет – порассуждать, почему на русской почве так плохо приживается европейская школа абсурда по матрице Франца Кафки или, допустим, по модели Беккета-Ионеско. Отдельные локальные удачи, вроде нескольких песен альбома «Треугольник» группы «Аквариум», - исключение, подтверждающее правило. Прямые воспроизведения Кафки – вроде экранизации «Замка» Алексеем Балабановым – тоже по-прежнему не впечатляют, даже на фоне дальнейших великих работ гениального режиссера. Хохма «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», за авторство которой до сих пор сражаются с десяток литераторов и художников, тоже никогда не казалась мне глубокой.

У меня есть версия, изложу ее тезисно. Младшие современники Франца Кафки, русские поэты-метафизки, назвавшие себя обэриутами (прежде всего Александр Введенский, Даниил Хармс, Николай Заболоцкий), воспринимали собственное творчество как религиозную практику. Форма и стилистическая манера вырабатывались соответствующие. Но главное – эти художники брали на себя смелость установления обратной связи, они уверенно предполагали, что и как говорил бы Бог, бросив взгляд на те или иные земные происшествия и участников оных. Собственно, большинство хармсовских «Случаев» (указываю для наглядности наиболее популярный источник) – ровно об этом; «случаи», по Хармсу - мимолетная фиксация Божественного внимания. Перечитайте под данным углом хоть симфонию в прозе «Начало очень хорошего летнего дня». Примечательно, что в прозе подобной задаче максимально адекватна миниатюра – Творец не расположен к диалогу, его стиль – реплика, одинокий звук, попадающий в яблочко невидимого смысла.

Любопытно, что копировать эту, ключевую у обэриутов, историю, не удавалось никому. Андрей Синявский, в 50-е и начале 60-х годов прошлого века, был одним из немногих, кто хорошо знал и понимал русский авангард. Но когда он, в писательском образе Абрама Терца (рассказ «Ты и я») берет у обэриутов этот прием, да еще наглядно его обнажает – новелла сделана как бы от имени Бога (а человеческий персонаж ее полагает, что это за ним следит КГБ) – получается тускло и слабенько, выходит в лучшем случае анекдот (а не «анегдот», как у Хармса). Потому что имела место стилистическая прошаренность, но не было индивидуально-подлинного религиозного чувства.

Но это я к чему? Русский абсурд – искусство вертикальное, оно диалогично, в том смысле, что предполагает обратную связь. Это всегда плод религиозного сознания. Западная школа во многом противоположна: подсознание, замкнутое в своих лабиринтах, с горизонтальной проекцией на окружающий материальный мир. И да, «как это часто не совпадает».

…Обещанный абзац о «Хрониках колонии». Даже два.

Есть соблазн воспринять роман поначалу как пародию на весь корпус отечественной лагерной прозы – от Шаламова до Рубанова, но даже тени улыбки авторы себе не позволяют. Описание стартапа для внутреннего туризма – экскурсии по всей необъятной лагерной Руси, с погружением и спецэффектами? Тоже вряд ли – намека на любую рациональность, прикладное использование, тоже рядом не лежало.  

Замкнутое пенитенциарное (причем функционал этот – отчасти декларативен) пространство, по которому бродят разные увечные со странными именами (даже если имена обычные), наличествует какое-то взаимодействие администрации и контингента, сумерки лесной и речной природы, появляются и пропадают пришлые «туристы», похожие, скорее, на паломников, авторы пугают, а нам не страшно; весь вполне объемный, по меркам абсурдистской классики, текст, сделан в единой повествовательной манере, похожей на походку шибко пьяного, желающего, однако, уверить окружающих в своей совершенной трезвости, но при этом он не прочь и подчеркнуть, как отлично всё же посидели; шаг вперед, полтора назад. И – совсем самоценное – на единой хмуро и длинно звучащей интонации… «На одной ноте» - осуждающе отметил бы читатель попроще. Но читателю попроще «Хроники колонии», даже став книгой, попадут в руки едва ли, да и продвинутых читателей я предсказать этой вещи не рискну.

Возможно, так и останется звучать и хмуриться в одиночестве – естественное, концептуальное продолжение судьбы.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу