Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2019

s

Работает Большое жюри. Публикуются рецензии.

читать

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Наташа Романова

кикер

Тимофей Хмелев
кикер

Другие книги автора

Каждого человека нужно просто вовремя убить

Феерическая по своему непопаданию аннотация обещает читателю «историю странной дружбы, которая стремится к любви… и странной любви, которая дорожит дружбой». Но не ожидайте от этой книги никакой сопливой романтики. На самом деле это интеллектуальный роман на триста с лишним страниц, написанный в жанре сложносочиненного алкоджанкоэпистолярного трипа. Причем предпоследнее слово здесь можно еще больше удлинить, если хотите, надставив его посередине более чем уместной здесь приставкой «квази»: алкоджанкоквазиэпистолярного. Романов в жанре писем в литературе полно, не станем утомлять читателя занудством, позволив себе только обозначить обкатанную, как санный путь, траекторию от «Опасных связей» де Лакло до «Одиночества в сети» Я. Вишневского, пристроив в хвост и кого-то из наших, например, Шишкина с «Письмовником». Но вот больше никому из бесконечной вереницы авторов иностранная приставка не подойдет, потому что это никакие не «квази», а просто романы в письмах, которые бесхитростно пишутся героями к конкретным людям в созданной автором художественной реальности. Здесь же такая реальность отсутствует: автору удалось ее перемолоть и разрушить до основанья, а затем не построить новую, а блуждать среди обломков собственноручно созданного дестроя в токсичной апокалиптической пыли, и масштабы этих разрушений соразмерны внутренней жизни, вмещающей воображаемую дружбу, придуманную любовь и мнимые привязанности.

Роман начинается изрядным на пару-тройку страниц, как «Война и мир», иноязычным пассажем. Носителю интеллектуальной европейской культуры в 21 веке думать на английском так же естественно, как в 19 на французском, для остальных, менее интеллектуальных, прилагается перевод. Кроме того, само собой разумеется, что читатель в курсе, кто такие Питер Брук, Поль Клодель, Вим Вендерс, Метерлинк, Уэльбек, что такое Махабхарата, что Сели́н – это не актер Се́лин из сериала «Менты», что он улыбнется, а не затупит перед фразой «Левин выходит к Моби Дику перед косьбой», а также не подумает, что герой счастливо женат на основании утверждения «моя уважаемая супруга госпожа Knorr ежедневно готовит мне суп». Тем, кто не в состоянии реагировать на множественные аллюзии, которые здесь куда более реальны, чем персонажи, лучше выбрать другую книгу для чтения.

Итак, герой из разных точек мира обращается в письмах к четырем адресатам, как то: любимый нежный друг Мишель, нежно любимая и недоступная молодая дама сердца по имени Анна, воображаемый племянник Нил и некто Франц, который, как довольно скоро выясняется, не кто иной, как композитор Франц Шуберт, положивший на музыку в 18 лет «Лесного царя» Гете, сюжет которого, по мнению автора писем, вполне себе сопоставим с кинематографической реальностью сюжетов Дэвида Линча. Все эти послания имеют односторонний вектор, то есть ответные письма адресатов и не предполагаются, а, скорее всего, их не может быть по той простой причине, что некоторых из них нет в живых (журналист Мишель, будто срисованный с героев Уэльбека, и композитор Шуберт точно мертвы, причем последнему доверяются наиболее сокровенные тайны, например, о потери девственности в 15 лет с собственной нянькой и кому даже покупается бухло («купил тебе бутылку Chateau Fontpinot»), а кое-кого и вообще никогда не было (племянник Нил). Хотелось бы думать, что среди этих условных кадавров живой человек все же есть – Анна, о которой известно, что она живет в центральной части Петербурга в нескольких кварталах от бара «Хроники» на Некрасова, но и она «сквозь алкогольные пары» еще более эфемерно-бестелесна, чем блоковская «Незнакомка». Условность персонажей главным героем особо и не скрывается: «ты плодишь копии самого себя, пишешь письма людям, которых ты никогда не видел, хуже – даже в самом существовании которых ты решительно не убежден».

Автопрезентация, надо отдать должное, без особых обиняков происходит сразу в самом начале, как только автор писем «начинает тошнить ручкой в блокнот». Так что ее не приходится выуживать и раскодировать, применяя чудеса изобретательности и проницательности. Герой имеет имя, уместное в любой стране, Алек Лозовски, далее сообщается: «я много путешествую, я живу в разных городах, там, где мне нравится, я играю в настольный футбол, [вот теперь понятно, почему роман так называется] покупаю и продаю картины, (...) по вечерам я хожу в бары, я пью там разный алкоголь с друзьями, гуляю по улицам и я часто употребляю наркотики (...) и с годами у меня все лучше и лучше получается ничего не делать – никуда не ехать, не ходить в бары, не играть в кикер, не встречаться с друзьями и иногда целыми днями вообще не выходить на улицу. Это приходит не сразу, но с годами у меня это стало получаться».

Впрочем, в вольном обращении с фактами личной жизни и языком Алек Лозовски себя не стесняет, перепрыгивая с английского на русский и с той же легкостью – на французский, путешествуя не только по разным городам из Парижа в Петербург, из Бостона в Нью-Йорк, но столь же свободно от временных условностей он путешествует внутри себя. В письме к племяннику он предстает этаким уставшим от жизни престарелым артдилером лет семидесяти: «можно обновить сайт и наконец-то дунуть… ты всю жизнь отчислял со всех доходов трудные проценты на свой честный абонемент пенсионного ништяка, оплачивал гуманистические индульгенции широкоформатной 3D-старости, и это просто бесчеловечно –запрещать людям на восьмом десятке подкрашивать свой дохлый симулякр легальным опиумным смузи».

В одном из писем он оговаривается, что няне Зине в момент интимной встречи в Астории было «как мне сейчас... чуть больше 30-ти», а через некоторое время вдруг признается: «мне 47», сравнивая себя с вином: «я хорошего урожая, дружище, очень хорошего урожая, я медленно старею, это видно, мне все дают не больше двадцати пяти, а нередко и меньше, в тридцать два это большая удача...»

Все эти возрастные условности, впрочем, как и географические локации, не имеют ровным счетом никакого значения, потому что никто не обещал, что это будет линейное повествование, да и вообще, не будем вдаваться, линейность довольно надуманная категория не только в рамках романов – а здесь всего лишь текст – так что «звуковая дорожка может идти несинхронно с изображением (...) несчастное сознание подобно этому нарушению, оно неизменно отрицает настоящее (...) видимое будет оскорблено инопредметным звучанием..»

Географические и временны́е прыжки, как и сами адресаты, здесь лишь функция, куда более реальны здесь алкоголь и вещества, именно они тут выступают средством транспортировки в ускользание от такой реальности, которая способна тупо двигаться только в одну сторону. Той же цели «ускользания и обмана в вечном поединке со смертью» и ключом к разгадке многих тайн служит кикер. Когда-то отец купил ему профессиональный спортивный стол для игры, «дороже Macbook», и именно это определило всю дальнейшую жизнь: «моя будущая карьера юриста или дипломата рухнула, не начавшись», и в итоге он стал заниматься живописью, затем всяческим дилерством, не только арт («делаю вид, что продаю картины, а вместо этого продаю наркотики»). Это с одной стороны, в плане фрагментов фактической шероховатой реальности, изредка появляющейся на страницах. С другой стороны, кикер, будучи всего лишь игрой, является иллюзией, а в романе он становится еще и метафорой иллюзии, которой как раз и будет наиболее точно соответствовать его жанр. Но опыт иллюзий может быть ничем не хуже любого другого опыта, если он передан и осмыслен даже по пути из бара, «болтая по дороге о всякой чепухе – о влиянии клоделя на мировой символизм и интеллектуальный театр первой половины двадцатого столетия, о бессмысленности христианского культа прощения, о человеке вообще и об устройстве Нью-йорка в частности». И параллельно болтовне, осмысляется он так: «я не оставил успеху и благополучию никаких шансов, но я неизменно рад, что оставался всю жизнь обыкновенным человеком… я не боялся обманываться… я не боялся предаваться иллюзиям... я всегда хотел сбежать из ада своего счастья, чтобы спрятаться в раю страданий… и я бежал из него без оглядки и покорно в него возвращался... таков мой опыт... опыт травы... опыт счастливого смирения... умения склониться к земле»...

Некоторых читателей, понятно, подобная «передача опыта» может сильно раздражать, особенно если им самим передать в таком духе особенно нечего, но никто не обещал, что будет легко. Специально для таких читателей приведем еще одну цитату: «если бы на перегоне между астор-плейс и двадцать третьей наш барбитуратовый экспресс тайком свернул бы в четвертое измерение, мы вынырнули бы где-нибудь в ватерклозетах бангкока, просверливая соплом своего подсознания бесконечно унылые безжизненные туннели в суглинке квантовых полей и отражаясь рафаэлевскими фресками в сетчатке бОльшОй мЕдвЕдИцЫ, но вокруг всегда столько жизни, зеленоглазое сопрано жизни здесь-и-там-и-всюду-милый-увези-меня-отсюда.. есть рельсы, есть вагоны, есть электрический ток в проводах, есть поводы для тревог, есть мечты и гастрит, есть кариес и бессонница, абстиненции утром, абстиненции вечером.. ЛиЗеРГиНоВая опера: октавой ниже – my lower eastside, октавой выше — бОльшАЯ мЕдвЕдИцА.. Большущая Медведица от Газпром, Ursa Major 2.0 from Microsoft, The Great Bear 3000Ä from Samsung».

А за то, что отдельные читатели смогли осилить этот пассаж, поддержим их немного:

«Полстакана водки? Пастис с гренадином? Бренди со льдом и газированной водой?» о, у тебя похмелье?.. опять пьешь свой коньяк с содовой.. нет, смешайте, пожалуйста, кампари с водкой.. да, можно одну дольку апельсина (..)»

А вот интересный, можно даже сказать, уникальный взгляд: глазами героя видеть себя самого (автора не писем, а романа) за стойкой бара: «седой бармен что-то бормочет в ответ и принимается проворно растирать мадлером клюкву в стакане… как будто танцуя в голове свинг».

А вот и наша вишенка на торте: самых терпеливых развлечем афоризмами, которым бы обзавидовался Козьма Прутков, если бы он был завсегдатаем бара «Хроники»:
«Скачать себе новый фильм – это все равно что познакомиться с еще одной дурой в баре и привести ее к себе домой».

«У файлов есть то преимущество перед девушкой, что их проще удалять».

«С русскими легче знакомиться, с француженками легче расставаться».

«Я исхожу из того, что если мне всегда интересно с самим с собой, то и всем остальным мудакам тоже должно быть всегда интересно с самими собой».

«Мне нравится наблюдать за женщинами. Особенно в барах. В других местах я женщин и не замечаю. Вне бара они просто люди — голова, ноги, характер. По половому признаку люди разделяются за барной стойкой и в моей постели».

«Лучше сдохнуть флобером в руане, чем порхать здесь tel un bel ami..»

«Гамбургер и пицца - это наши кулинарные джинсы»

«Жаль, что мужчины не могут унаследовать грудь от своих матерей. Я бы тогда нашел свою мать где-нибудь на пляже. Или в магазине бюстгальтеров. Большое космическое «Жаль».

Впрочем, Тимофею Хмелеву по части изготовления сложных коктейлей из литературных аллюзий, стилистических парцелляций, трипов, причудливо смиксованных и приправленных культурным поколенческим неймдропингом, обзавидовались бы многие представители рефлексивной драглитературы, во первых рядах которых в данном конкретном случае семенят Уэлш, Бегбедер и Уэльбек.

Комментарии посетителей