Сергей Беляков

XX век представляет. Кадры и кадавры

Михаил Трофименков
XX век представляет. Кадры и кадавры

Другие книги автора

Красным по белому

 «Редкий случай, когда читаешь и буквально хрюкаешь от восторга», – пишет о книге известного киноведа Михаила Трофименкова критик Владислав Толстов. «Учебник мировой истории XX века, но только неканонический, авторский», –отзывается о той же книге писатель Василий Авченко.

Пропустив авторское предисловие и начав читать с первой главы, я сначала решил, будто Михаил Трофименков и в самом деле попытался написать историю XX века. Не только политическую, но и ментальную, даже с элементами истории повседневности. Между прочим, Трофименков окончил искусствоведческое отделение истфака Ленинградского университета. Однако и профессиональному историку не под силу написать хорошую книгу на такую тему. Все равно, что попытаться поднять штангу величиной с КамАЗ.

И в самом деле, повествование очень скоро начало разваливаться на эпизоды, дробиться на фрагменты. Река истории разделилась на ручейки. Трофименков пишет о деле Дрейфуса и о фильмах про Фантомаса, о Льве Троцком и Максе Линдберге, о Камю, Чан Кайши, Чарли Чаплине, Бобби Фишере, о режиме Виши и о «студенческой революции» 1968 года.

Трофименков предложил читателю, в сущности, сборник своих очерков, эссе и статей. Они прежде публиковались в «Коммерсанте», в «GQ», в журнале «Сеанс». Этими эссе и создается мозаичная картина эпохи.

Читать Трофименкова интересно, он пишет талантливо и остроумно. Но я не последую примеру Василия Авченко и не назову книгу Трофименкова учебником, пусть даже и «неканоническим». Для учебника здесь многовато ошибок и/или спорных утверждений.

Трофименков пишет о Китае, Иране и даже Индонезии, но все же не может преодолеть неизбежного европоцентризма: «1970-е — это вообще годы кокаина, самой гедонистической и дорогой изо всех субстанций, сменившей хипповские марихуану и ЛСД». Это где же? Неужели в СССР? Или в маоистском Китае?

Трофименков называет Кемаля Ататюрка «первым европейцем» в Турции, что вряд ли справедливо. Младотурки тоже были турецкими европейцами, а лавры «первого европейца» я бы оставил для Решид-паши, который умер за четверть века до рождения Мустафы Кемаля.

По слова Трофименкова, Юрий Гагарин полетел в космос «на боевой ракете-носителе, рвани которая, Казахстана бы не осталось на глобусе». Но ведь сама по себе баллистическая ракета Р7 не страшна. Летала она не на ядовитом гептиле, а на керосине и жидком кислороде. Ракеты иногда падают, особенно при испытаниях. Но ни Казахстан, ни штат Флорида с карты мира до сих пор не исчезли. Вот если бы Гагарин полетел на орбиту в обнимку с ядерной боеголовкой – другое дело, тут опасность была б нешуточная. Но до такой идеи, разумеется, никто не додумался.

Но все это, в конце концов мелочи, ошибки, почти неизбежные при работе с таким громадным объектом исследования, как история XX века. Гораздо важнее авторская концепция истории. Очерки и эссе собраны здесь не механически. Они объединены не только хронологией (от первого десятилетия XX века до девяностых), но даже идеологией.

Век прогресса, XIX век, сменился кровавым кошмаром века XX. История будто прекратила движение вперед: «мир отброшен к исходной точке столетия, на авансцену истории вернулись неупокоенные призраки прошлого». Время остановилось в 1914 году. Для автора носители прогресса – европейские, русские, китайские левые. XX век стал эпохой их триумфа и разгрома, их катастрофы. И здесь-то и начинается самое интересное.

Люди делят мир на своих и чужих. Свои – хорошие, чужие – враги. Свои – добро, чужие – зло. Этот принцип должен быть хорошо известен Трофименкову из кинематографа, как отечественного, так и, в еще большей степени, западного массового кино: герой и антигерой, хороший парень против плохого парня. Но перенося этот кинематографический принцип на историю XX века, автор загоняет сам себя в ловушку. В книге только два цвета. Нет, не черный и белый, а белый и красный. Все симпатии автора отданы красному. В истории XX века автор видит, насколько я понял, лишь две силы: коммунизм и антикоммунизм, последний он смешивает с фашизмом.  Даже Франсуа Миттеран и Жак Аттали у него чуть ли не «социал-фашисты»: «Социалист, манифестирующий онтологическую неизбывность нищеты и неравенства, — это либо постмодернистский феномен, либо запоздалое подтверждение точности коминтерновской классификации социал-демократов как «социал-фашистов». Даже самая оголтелая советская пропаганда после VII конгресса Коминтерна до такого не доходила.

 «Фашизм — абсолютное зло. Что ж, значит, Сталин — «не человек — деянье, поступок ростом с шар земной» (Пастернак) — обречен на роль абсолютного добра».

Вчитаемся еще раз: Сталин – абсолютное добро? Нет, это не Александр Проханов написал.

На мой взгляд, это прием не историка, не ученого, а пропагандиста: если вы против коммунизма, то вы – фашисты и вам место рядом с Гитлером и Павеличем. Но позвольте, а разве XX век не знал других цветов? Да и террор мог быть разноцветным. Скажем, какого цвета петлюровский террор? Он определенно не белый, ведь петлюровцы были левыми. В декабре 1918-го они шли на Киев не только под жовто-блакитными, но и под красными знаменами. Но приписать красному террору, скажем, проскуровский погром будет тоже неверно и несправедливо. А террор исламистов, скажем, после революции в Иране? Он какого цвета?

 «Отныне и вовеки веков — террор: белый и красный. Белые повсеместно выигрывали по очкам. По подсчетам современных историков, красный террор унес 50–100 тысяч жизней, белый — 300–500 тысяч», – пишет Трофименков.  Это каких-таких историков? Скажем, историк Вадим Эрлихман считает, что жертвами белого террора стали около 300 тысяч человек, а красного террора – полтора миллиона. Но Трофименков ссылок не дает и методики подсчета потерь не касается.

Главное же в другом. Белый террор сводился к произволу разнузданной солдатни. Ни Колчак, ни Деникин или Врангель не ставили перед собой задачи ликвидировать целые классы, целые социальный группы. И белые, при всей своей жестокости, все же не прибегали к якобинскому принципу: «…чтобы казнить врагов Отечества, достаточно установить их личность. Требуется не наказание, а уничтожение их» (Максимилиан Робеспьер).

Между тем, товарищ Лацис писал, что ЧК «устанавливает вредность или безвредность данного лица и степень этой вредности для Советской власти и сообразно этому или уничтожает, или изолирует от общества…»

Михаил Трофименков, человек большой эрудиции, не может этого не знать.

Из всех преступлений сталинизма Трофименков упоминает только «ежовщину»: «До сих пор нет внятного объяснения иррациональной вспышке кровожадности рационалиста Сталина». Что скрывается за этими поразительными строками? Я не могу поверить, что Трофименков не знает о депортации народов, о жертвах коллективизации, о массовом голоде 1932—1933-го. Но даже слово «ГУЛАГ» произнесено только однажды, и то как название книги Солженицына. Голодомор, оказывается, был не в Советском Союзе, а в Америке: «Тела же магнатов-самоубийц венчали пирамиду жертв великого кризиса, начавшегося с падения нью-йоркской биржи в Черный вторник (29 октября 1929) <…> кризис стал голодомором…»

Голодомор в Америке. Я знаю об этом поразительном «открытии» блогеров рунета. Начальники советских отделов пропаганды, должно быть, мучаются от зависти на том свете. Я допускаю, что простой, наивный человек поверит словам какого-нибудь популярного блогера-сталиниста, но Трофименков-то не простой и не наивный? Он конечно же читал «Одноэтажную Америку». Ильф и Петров проехали по американской «глубинке» на исходе великой депрессии. Дважды пересекли США: от Атлантики до Тихого океана и обратно. Если бы голод в США был на самом деле, то его следы нетрудно было б увидеть. Какой бы подарок привезли на родину московские журналисты! Сколько лет учебники пересказывали бы душераздирающие истории о фермерах, которые от голода кушают собственных детишек, о живых скелетах где-нибудь в Калифорнии! Но Ильф и Петров, наблюдательные и умные советские журналисты, не отыскали в США ничего, что напоминало бы ужасающие картины голодомора.

Вольно или невольно, Трофименков перенимает клише советской пропаганды: «румынские интервенты и банды адмирала Хорти», «…храбрый Олеко Дундич погиб в 1920-м, штурмуя белопольский Ровно», «Западный Берлин стал манящей витриной атлантического мира, подобно тому, как Париж должен был стать, по замыслу Гитлера, витриной Единой Европы». Будто сидишь в библиотеке и старую советскую газету читаешь. Но нет, ни в одной советской газете не найти оправданий культурной революции в Китае, а Трофименков завершает главу о ней целым панегириком «великому кормчему»: «Положа руку на сердце, Мао был воистину мудр».

Парижские маоисты и троцкисты в 1968 году могли сколько угодно возвеличивать своих кумиров, сидя за столиками кафе. Они-то знали, что работа до седьмого пота за чашку риса в день им не грозит. И петербуржский киновед знает, что не попадет в расстрельный подвал к подручным товарища Лациса или в китайскую сельскую коммуну, где крестьяне-маоисты «перевоспитывали» городских интеллигентов.

Зачем все это Трофименкову? Мне представляется, что он слишком умен, чтобы всерьез верить, скажем, в американский голодомор. Его рассуждения о Сталине, Мао, Пол Поте, Троцком, великой депрессии кажутся стёбом, игрой. Только я не пойму, к чему эта игра?

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу