Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2019

25.05.2019s

ФИНАЛ НАЦБЕСТА—2019

аккредитоваться

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Наташа Романова

Небесный почтальон Федя Булкин

Александра Николаенко
Небесный почтальон Федя Булкин

Другие книги автора

Мальчик и смерть

Доперестроечные восьмидесятые годы, на дворе одряхлевший социализм. На триста с лишним страниц романа двое – бабушка и шестилетний внук-сирота. Действие происходит в Москве, частично на даче. Действия как такого нет, как нет его по большей части в жизни вообще, а есть повседневность в диалогах и внутренних монологах ребенка, в его рассуждениях, где ведущими являются темы о боге и смерти. Что логично: у бабушки бог всегда под рукой и на языке, а смерть хоть и не явно, но тоже всегда рядом. Но только взрослые свыклись с ее незримым присутствием, чтобы сделать ее фигурой умолчания, а дети пока не вполне освоили некоторых условных кодексов и бытовых кодов, в число которых входит смерть. По бабушкиной легенде умершие родители Феди Булкина (в романе причина смерти не уточняется) строят в небе «Град Небесный», поэтому отсутствуют, а все остальное достраивает Федино воображение. Название книги обусловлено следующим:

«Не доходят, конечно, газеты в Город Небесный! Потому не доходят они, что почтальонов их разносить нет! (...) Почтальоном нужно мне стать, только не как обычные почтари, а космическим! Буду на ракете газеты в Град Небесный возить. (...)А пока положу папе завтра к Богу в почтовый ящик газет. Пусть папе передает, раз почтальонов таких еще не придумал.

— Эх, Федя, Федя... Почтальон ты небесный... и смех и грех с тобой»

Мотив передачи газет на тот свет, также как и мечты о путешествии в «Град Небесный» ради встречи с родителями является лейтмотивом книги: автор неоднократно возвращает к этим идеям своего маленького героя. Надо полагать, что на детские фантазии возложена серьезная гуманистическая задача показать преемственность поколений, непреходящую связь с родителями и духовное единение родственных душ. Под знаком «momento mori» проходит львиная доля всех внутренних монологов и разговоров вслух мальчика с бабушкой, из которых вся книга и состоит.

«(...)не спится мне. Мешают разные варианты, какой же смертью умереть мне все-таки лучше? Много всяких смертей есть, вот на кладбище – на какую могилку ни посмотри, каждый там какой-нибудь своей смертью умер.

– Этот дядечка, как ты думаешь, какой смертью умер, бабушка?

– Видишь Феденька, сколько прожил он? Долго жил. Наверное, что от старости...

– Хорошо умирать от старости, как ты думаешь?

– А не знаю я, Федя. Всякая смерть – как рождение. Из одного мира в другой всегда трудно, и молодым, и в старости»...

Ну, как могла ответила: вопрос исчерпан. Но Федя не унимается:

««Все равно непонятно, какой смертью умирать лучше мне. Я бы, например, под скорую помощь попал... понимаете мысль? Там же сразу спасут, под такой-то машиной! У них для этого все приспособления есть! Тонуть или гореть не хочу. Это твердо решил я уже. Чтобы били больно – тоже не хочу. Под просто машину – тоже не согласен я. Потому что, когда под просто машину попал человек, значит, спешил куда-то, там, значит, ждали его и уже не дождутся. Видели мы с бабушкой такого сбитого. (...) Тоже не согласен я так умирать. Лежать умирать три года в постели парализованным, как сосед наш с десятого этажа» (...)

«Выбрал я, бабушка...

– Что выбрал, Федя?

– Никакой смертью умирать я не буду!»

Ну вот, наконец-то пытливый философ-танатолог делает правильный, во-всяком случае, здоровый вывод для дошкольника. Можно было бы облегченно вздохнуть, но нет – снова-здорово:

«Сколько, бабушка, как ты думаешь, уже людей до нас с тобой – хоть примерно — насмерть умерло, тысяч десять?

— Больше, Федя, конечно.

Все понятно мне лично с этим. Раз и навсегда, окончательно. Как я только раньше не догадался, как не додумался?! Значит, и я умру обязательно. Ни туда ни сюда не денусь от этой статистики. Ох не нравится мне эта история, ох не нравится».

Все прекрасно знают, это не новость, что рано или поздно наступает-таки момент, когда ребенок начинает осознавать конечность своего бытия. Это трудное осознание, но для здоровой психики и ее компенсаторных возможностей отнюдь не критическое. Иначе от невыносимости этой мысли все бы давно уже посходили с ума, но ничего, как видим, все живы-здоровы: случаи сумасшествия на этой почве достаточно редки. Здесь же озабоченность этим вопросом шестилетнего ребенка принимает фиксированный характер, потому как, кажется, ничего другое не занимает его мысли так, как это. И при том необходимо отметить, что речь не идет о каких бы то ни было психических девиациях, это вполне здоровый и местами жизнерадостный малыш. Но ему почему-то не надоедает снова и снова, от страницы к странице, от начала книги и до самого ее конца донимать себя самого, бабушку (а других собеседников у него нет) и читателя изматывающими и непрерывными разговорами о своей, бабушкиной и просто смерти как таковой:

«Это что же выходит, бабушка, с самого начала всё знала ты?

– Что всё, Федя?

– Что ты умрешь?! Это что же выходит, бабушка, каждый знает? Каждый к смерти приговорен?»

«Умираешь, да и все! Навсегда! Никаких тебе потом, понимаешь?! Каждый так живет, бабушка! Просто так живет, пожил – умер! И города нет Небесного! (...)Вот и ты умрешь если, бабушка, и тебя насовсем не увижу! И не будет больше ничего, никого, никогда! Понимаешь, бабушка?! Слышала?!

– Слышала...

– Ну так сделай, бабушка, что-нибудь, чтобы было!»

Надо сказать, бабушка – персонаж симпатичный уже тем, что она немногословна, практически бессловесна. Ее участие в беседах с внуком, в основном, ограничивается отдельными репликами и скупыми замечаниями. Все эти нездоровые разговоры она не пресекает, но и не поддерживает и уж точно не ею они инициируются. Внук же трещит непрерывно и практически на одну и ту же тему. Для шестилетнего в голове у него довольно много информации – сегодня, почти через сорок лет, далеко не каждый подросток среднего и даже старшего школьного возраста в состоянии расшифровать этот перечислительный ряд. Но эрудиция эрудицией, а любой пассаж, а как иначе, завершается любимой темой:

«А если был ты при жизни Колумбом, Магелланом, Гагариным, Менделеевым, Пушкиным, Бонч-Бруевичем – вечно будешь для человечества Магелланом, Колумбом, Гагариным, Бонч-Бруевичем! Менделеевым – навсегда! Вот тебе и бессмертие... Ладно уж... что уж тут... справедливо... хоть какое-то облегчение... Только...Радость какая тебе в этом бессмертии, если ты уже умер?!»

Что в Москве, что на даче, Федя, как заговоренный, отравляет себе и бабушке все удовольствие от жизни, продолжая канючить:

«На смерть лютую жить появился я. Все равно умру, хоть бы знать где, как? Не ходить туда, обезопаситься. Всякий случай предусмотреть...

– А ты знаешь, как умрешь, бабушка?

– Бог, Федь, знает.

– Вот ты, бабушка, с ним больше, чем со мной, говоришь, говоришь... Хоть спроси!»

Хорошо, от бабушки эти деструктивные разговоры отскакивают, как от стенки горох, другая бы давно уже на ее месте свихнулась бы, а она:

«Не придумывай, страх придуманный всякой страсти страше».

Кладезь народной мудрости - берем на вооружение. Но Федя последователен:

«Он ведь тоже невидимый! Потому и убивает убийца убитого, что подкрадывается незаметно! Как в Агате Кристи по телевизору одну девушку, пока она белье вешала, задушили... Шуркнет в подполе мышь, а как будто чудовище вскопошилось, ударит по крыше яблоко – как Америка уже на нас с бабушкой бомбу атомную сбросила».

Но все-таки более всего жалко не терпеливую, но зато живую бабушку, а растерзанную собаками кошку Пуню. Мне как читателю незрелому и с задержкой психического развития всегда жалко животных, а не людей, и даже неодушевленные, но наделенные мною же антропологическими качествами предметы вызывают больше сочувствия. Поэтому здесь невыносимое описание гибели зверя попало в точку. Но считать этот эпизод удачным и органично вплетенным в канву отношений главного персонажа и смерти я не могу. Мало ли у кого какие «точки». Какая-нибудь псевдонародная песня типа «Напрасно старушка ждет сына домой» или стишок «Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал» выжали океаны слез у жалостливых, но недостаточно культурных для проявления здорового цинизма людей. Но это не значит, что это хорошие произведения. Формально этот эпизод вроде как необходим, ибо смерть родителей – это абстракция, поскольку ребенок ее не видел, не переживал и она фактически скрыта за красивой иносказательной метафорой «Град Небесный». А смерть любимого существа предельно и безаппеляционно конкретна (воздержусь приводить цитаты из текста, можете поверить на слово, что описание гиперреалистично, да еще и пропущено сквозь восприятие потрясенного ребенка). Но навряд ли бедное животное заслуживает такой жертвы – свою шарманку «помни о смерти» юный Федя завел куда раньше и задается он вопросом, в основном, о себе, что логично и объяснимо. Такой художественный прием как умерщвление зверя, включая безымянных соседских кроликов (рыба тоже считается, особенно если у нее имеется такое незабываемое имя как Мухтар) слишком уж прост в реализации и избит, поэтому производит такое же впечатление, как любой ходульный прием или образ – «general subject» вроде «бэк ту СССР» или неуловимого артефакта, например, какой-нибудь гребущей деньги волшебной лопаты, или влюбленного во что-то земное прекрасного ангела.

Кстати, по поводу «бэк ту СССР». Приведу цитату из текста – «сочинения» первоклассника Феди Булкина (по объему, прошу заметить, примерно такого же, как эта рецензия). В нем искусственным «наивным» языком семилетнего ребенка трогательно изложено все советское «евангелие» от победы над царизмом до современных Феде дней (напомню, что это начало 80-х, андроповщина):

«Но потом пришел Дедушка Ленин, какой делал из хлеба чернильницу, писал молоком, жил в шалаше и детей любил, и открыл людям правду, что бога нет, люди все от обезьян происходят, и можно теперь спокойно царя убить, кому хочется. Все же люди давно уже хотели царя убить, только бога боялись, а когда узнали, что его нет, слава богу – сказали, обрадовались и царя наконец-то казнили, и всю семью его казнили, от радости. Аврора выстрелила, и произошла Великая Октябрьская Социалистическая революция! Землю порезали поровну и отдали, власть тоже поровну и отдали. Так наступил мир на всей земле, белых прогнали красные люди (...) и теперь, когда отгрохотала Великая Война Отечественная, и мы фашизм победили, во дворцах живут только справедливые, народным голосованием, а не богом никаким избранны. Вот и у нас тоже есть такой дворец, «Дворец Юных Ленинцев» называется, куда я хожу на секцию конструирования, бесплатную».

Ну, понятно, что бесплатную, платные появятся еще не скоро, откуда Федя только знает об этом, не иначе, предвидит. Как, видимо, предвидит и правильное понимание темы любви к родине, которое тоже, увы, даже невзирая на сконструированный (секция конструирования помогла) наивный пафос, не что иное, как все те же нещадно эксплуатируемые в нашей лирической попсе, «цепляющей» за все места посетителей БКЗ по государственным праздникам, паттерны под названием «это все мое, родное»:

«Есть солдаты, они погибают в бою за Родину. Не за всю, которая МАТЬ, а за маму. Даже бабушка, хоть такая досталась не новая мне уже, несговорчивая и с палочкой, тоже родина мне, и дача моя! Наше место с бабушкой, где купаемся мы, – от верху с ней тропинку вниз удобную протоптали. Мой сарай здесь и бабушкин! Наши грядки! Ведро мое и парник! Я врагу ни полстолечко, ни шажка ступить не дам за нашу калитку».

Правда, лирико-патриотический пафос Феди в сравнении с темой смерти, на этот раз героической, скромен:

«Все же думается мне, бабушка, человек молодым умирать лучше должен. Лучше должен молодым, героически! На войне, например, под танками, комсомольцем! Или, если нет войны, к сожалению, тоже можно умереть вовремя и в мирное время. Совершить какой-нибудь подвиг, спасти из огня старушку беспомощную, сам сгореть. Чтобы добрым словом вспоминали люди тебя! Молодым вспоминали, да, бабушка? Что до старости-то тянуть?»

«Так что твердо решил я так, бабушка, умереть молодым. Например, как Павлик Морозов, то есть Павка Корчагин, бабушка! Или Зоя Космодемьянская! Или как Пушкин Александр Сергеевич на дуэли»…

«Не хочу в школу в следующий понедельник я. Никогда туда не хочу... не хочу совсем... Может, даже и умереть бы лучше мне, чем опять»...

«Хорошо-то как умирать, тепло под одеялом, уютно... Что-то там копошится уже и на кухне бабушка, видно, в храм собирается, записку о мне успеть передать».

Успокоим, что ничего плохого не произойдет: все живы. Так что на этот раз читатель может спать спокойно – на второй странице. Если, конечно, он такой же черствый, как я. А если, наоборот, чувствительный и сентиментальный, то проливать слезы умиления при чтении всей этой милоты он (скорее, она – почему-то кажется, что такой текст должен покорить аудиторию пожилых женщин за сорок) просто обречен. Но, как сказано выше, это не всегда является показателем хорошей литературы. Скорее наоборот. В романе при блестящем владении речевыми стилями и отличном слухе чувствуется острая нехватка воздуха. Довольно трудно выносить все это препарирование детской психики в обществе терпеливой бабушки и мертвых душ мамы с папой, «небесных строителей». Такой анатомический театр на очень больших и серьезных любителей детей и рубрики «нежный возраст» в газете «Моя семья». Предыдущий роман был про подростков, и вот там все недостатки этой книги выглядели достоинствами. Но язык и характерные особенности уходящей натуры московской речи одинаково хороши и там и там. Это то, что бесспорно удается автору, обладающему редчайшим речевым слухом:

«Но никто не погибли».

«хотел, пока тебя еще не было, показать Мухтару Москварику».

«Я с той девочкой, когда маленький был, один раз подружиться у их забора стоял».

«Мы и так и сяк ее с бабушкой веточкой куркаверкали, а она только запятой скрюкоженной шлепает, лапки в брюшко свела, да и все».

«Они, Федя, банки железные не прогрызят».

«Все собаки излаялись, об доски обклотились!».

Такие слова хочется во рту перекатывать, а строчки с ними перечитывать. Но чем дольше читаешь, тем больше чувствуешь, что тебя будто потихоньку душат маленькой такой, вышитой крестиком подушечкой.

 

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу