Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2019

09.04.2019s

Опубликован Короткий список и состав Малого жюри

смотреть

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Наташа Романова

Мальчики

Дмитрий Гаричев
Мальчики

Другие книги автора

Новые их игрища и гульбы

Чтобы выпала именно та правильная первая книга, которая станет ледоколом и навигатором моей критической мысли, я обычно осуществляю ритуал бросания костей – так делал мой корейский дядя перед батареей шотов разных видов самогона, прежде чем вступить в выверенный плановый запой.

В прошлую сессию кости выкинули самую странную книгу, какая только могла быть среди нацбестовского потока – "Равинагар" Михайлова; на сей раз мутные воды принесли еще один трудноопознаваемый объект – повесть Дмитрия Гаричева "Мальчики", самое болезненно-мрачное и темное произведение нынешнего лонглиста. Такой параллелизм называется «эффектом ЛСД», проявляет себя обычно, где не ждешь, но, главное, не требует никаких специальных умозаключений и причинно-следственных связей.

Суть примерно в следующем. В одном полицейском государстве происходит что-то вроде переворота, современной гражданской войны, вооруженной борьбы за власть. Свободные оппозиционные формирования противостоят муниципалам, действия которых до боли узнаваемы: 

"Огорошенные, муниципалы пустили последнюю бумагу на печать короткой газеты «Незваный гость», объявлявшей героя «бывшим распространителем фальшивых порошков и таких же книг» и «известным приятелем на всю голову бритых наставников формирований». Другого борца, одного из главных действующих лиц на театре военных действий, вольнокомандующего по имени Трисмегист, бесчестные муниципальные сми привычно и узнаваемо клеймят как "распространителя триптаминов" и обвиняют в "гнусных сексуальных преступлениях", – не правда ли, знакомая песня – на что через пару дней после вброса подобной инфы следует "предупредительный взрыв бытового газа" в квартире мирной гражданки. Приметы военного положения повсюду: на площади стоят зенитки, нацеленные жерлами на исполком (а до того на церковь), "четверо раненых при воскресном штурме скончались в больнице", исполком "укрепился переброшенными полуказаками и вывесил на балконе манерную растяжку «на том стоим». Сообщается, что до всего этого "были годы безвременья, когда выход на улицу после восьми сам по себе уже воспринимался как вызов". Продираясь сквозь труднопроходимый метафизический синтаксис, удается узнать, что территория вокруг, где происходит некое действо, похожее на коматозный бэдтрип или кошмарный микс судилищ, игрищ, военных маневров, контролируется боевиками "Аорты" под предводительством вышеупомянутого Трисмегиста, вспомогательными шеренгами "Алголя" руководит полководец Почерков, "четыре машины контрактников, двигавшиеся с юга на помощь прижатым в Заречье болелам, сожжены неизвестным в 10 км от города". Есть еще "психический батальон", а также некий "Чабрец-206" – еще одно формирование, "чьей разработкой отравилась ближняя часть внутренних войск и плехановской роты". Лица всех этих людей отличаются признаками дегенерации, "знаковым недостатком": у одного синий шрам, у другого нет губ, "виляющий нос Изергима", "комковатые лбы Несса и отставного Энвера", и особенно (есть на то причины) "волчьи уши Сапеги".

Вертолетные площадки, стрельбища, секунданты, "игры, ставшие гвоздем островного досуга", приблуды и коды вроде безответного пароля «видели ночь», надписи "русня, я не люблю тебя", Лоры Палмер на стене и линчевской реплики "потому что в огне я узнал нечто лучшее", а также клип- и квестмейстеры игр, запустение, слезоточивые шашки и штампы тревожной апокалиптической паранойи, с каждым днем и часом сползающей в реальность, которая давно, не отводя глаз, смотрит всем в лицо. Город, где происходят вялотекущие военные действия, не назван, потому что это неважно. По ряду позиций и оговорок, это центральная часть страны, в стороне от северо-запада, куда постепенно смещаются маневры. Но с тем же успехом, почему бы и нет, это может происходить у нас под носом. Я уже представила себе конкретные локации: например, вокруг заброшенного ДК "Невский" в районе Елизаровской, а лобное место, где можно с успехом устраивать публичные пытки и казни пораженцев с погружением в ванну тела с прикрученным к нему включенным ртутным светильником, могла бы стать сцена посреди Екатерингофского парка на Лифляндской улице, где пока что проводятся массовые языческие увеселения муниципального электората вроде дня матери и масленицы, а также другие народные гулянья, призванные усиливать семейно-патриотические скрепы.

"Один [из мальчиков, обслуживающих казнь] поднял страшную ношу на сцену, как какую-нибудь корзину с бельем (…). Когда он [жертва] снова встал, оказалось, что в середине груди его разожжен как бы ртутный светильник, подпирающий горло (…) Он затрясся сперва так ужасно, что вода заплескала на площадь, наблюдающие закивали еще, засвистели, и Трисмегист, держась руками за борта, скрылся в ванне по ртутную грудь и только тогда закричал незнакомо и низко, и чужой и больной этот звук (…) не мог быть голосом республики, покидающей избранное тело".

Если с несостоявшейся республикой все более-менее понятно, то "мальчики" и есть самая большая загадка этого текста. На территории высохшего бассейна располагается "детсовет" с подростками 8-12 лет, которые там живут под призором воспитателей. Это, надо полагать, и есть "будущие граждане свободной республики". Всякая диктатура и любое кровопролитие, да и вообще все бесчинства и злодеяния творятся, кто бы сомневался, "ради будущего наших детей". Здесь конкретно такой телеги, разумеется, нет, зато она есть в сознании любого гопника, обывателя и убийцы. Эти кадавры-"детсоветовцы" по логике вещей оборачиваются палачами, уничтожающими своих старших товарищей и благодетелей самыми что ни на есть отвратительными способами, на которое только способно воображение. Они их обливают бензином и поджигают с обеих сторон, сносят черепа до основания карабином, надетом на руку, как кастет, жгут спичками волосы на теле, тянут удавки с двух сторон на шеях, "скалясь от натуги", подвешивают отцов-командиров и врачей вверх ногами и снова поджигают. 

"..заморыш в майке с рисунком для девочек, разлапясь, открутил крышку и невидной струей принялся омывать Гленна; врач отплевывался и гремел по щиту, не сдаваясь, в нем еще было много неистовства, он извивался; мальчики подожгли его сразу с обоих концов, и Гленн тут же стал неразличим в быстром ворохе пламени".

Пока происходит эта кровавая вакханалия, музыкант Никита, от лица которого и ведется сей адский репортаж с места событий, укрепляется в своем стремлении усыновить одного из "не самых отбитых" учеников детсовета, лет восьми, что он и делает, несмотря на все увиденное. Малолетний кадавр с белыми шрамами крест-накрест на голове вцепляется ему в ремень, пока дядя не передумал. Трип окончен. Здесь, видимо, имеется некий символический параллелизм, потому что дома у Никиты (в темноте, потому что света нет), прорисовывается какой-то бессловесный старик на кровати или даже, скорее, на смертном одре. Он ничего не делает и как бы не осуществляет никакой функции по ходу пьесы, хренли ему тогда лежать на кровати и вздыхать. Можно, наверное, соединить как-то одно с другим по-тупому: вместо трупа, типа, теперь будет находиться рядом добровольно усыновленный кровавый мальчик, усугубляя шизофон еще больше и в близкой перспективе обещая своему усыновителю гарантированную мучительную смерть. Это тупо, но все равно намного лучше, чем надежда на какой-никакой "позитивчик", которую, вероятно, захотел бы получить в качестве бонуса за пережитые душевные терзания порядочный чадолюбивый читатель, если предположить маловероятную ситуацию, что этот вид читателя осилит это произведение.

Пока что прозу Гаричева осилили, что похвально, профессиональные взрослые, работающие писательницами и критикессами, и они все как одна в один голос множат стереотипные штампы про "прозу поэта", "ритмическую прозу" и даже "стихотворение в прозе" (новый Тургенев явился). Некоторые даже упомянули Мандельштама. Я не критик и не историк лит-ры (разве только для придурков), но не обязательно надо им быть, чтобы не сравнивать автора с автором "Египетской марки". Ничего "ритмического" и "поэтического" в этой прозе нет. Ее язык сложноорганизован и сверхсамодостаточен в плане того, что способен стилем, лексикой, вкраплениями кодового неймдропинга и синтаксисом компенсировать сюжетную нечеткость и необязательность. В этой прозе, в отличие от подавляющего большинства (не только молодых, но и не особо юных) авторов имеется важная составляющая – работа с современным языком, и это первое, что нельзя недооценивать на фоне посконно-кондового олдскула вперемежку с беспомощным словесным дебилизмом новоиспеченных писателей, в одночасье ставших "культурной элитой страны" в рамках какого-нибудь правительственного молодежного форума, инициированного комитетом по культуре. Другое дело, что ничего особо нового в такой прозе тоже выискивать не надо, эталонными примерами подобного нелинейного повествования являются Кафка и «Приглашение на казнь» Набокова, а последователей, как говорится, раком до Москвы в шеренгу по четыре не переставишь. Мне как читателю доставили не без усилий по ниткам вытащенные из тяжелого полотна повествования осязательные фрагменты, когда "прикасаться рукой к панцирю грузового вагона было понятней, чем трогать живое дерево", незакавыченные на ранних поездах и точная, как формула, определяющая такую долгую и "счастливую" жизнь каждого из нас, каждого из нас фраза "Здесь, в ДК, куда он ходил в артистический класс, его не любили слабее, чем в школе". За это даже можно пережить всякие греко-римские и военно-спортивные маневры и вычурные, как в каком-нибудь фэнтези, погоняла героев. 

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу