Татьяна Соломатина

Призрачная дорога

Александр Снегирев
Призрачная дорога

Другие книги автора

ПРИЗРАЧНЫЙ ХЕР

Видно, что повар руководствовался более каким-то вдохновеньем и клал первое, что попадалось под руку: стоял ли возле него перец – он сыпал перец, капуста ли попалась – совал капусту, пичкал молоко, ветчину, горох, - словом, катай-валяй, было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно, выйдет.

Н.В. Гоголь

- Вот сегодня, например, вижу, летит бабочка. Головка крошечная. Безмозглая. Крылышками бяк-бяк-бяк-бяк-бяк. Ну, дура дурой. Воробышек тоже не лучше. Берёза – тупица. Дуб – осёл. Речка – кретинка. Облака – идиоты. Лошади – предатели. Люди – мошенники…

Министр-администратор

Это чёрный квадратик.

Ѡ

Это не жопа. И не альфа. Это омега. Я больше не буду. Я буду: чёрный квадратик.

Агент тёмной материи.

С миссией ликвидации вырвавшегося хера.

Свободу херу!

Слава херу!

Не чувствуете магии?!

А её нет.

Богато декорирован фасад. Вывеска «Букер». Бородатый оленёнок натянут спереди.

И сзади.

Предисловие. Позолота; лепнина; стулья из дворца; поддельная китайская ваза; тулуп на медведя; сам медведь, в виде чучела, с подносом для визитных карточек. Кровь из глаз.

Напряжение актуального времени

семейная травма

социальная драма

роман-обряд

реальность магии

жанр-действо

проза базовых ритмов и сущностных рифм

меланхолия внутренней эмиграции

компенсаторные механизмы лузера

писатель придумывает

писатель закручивает

роман движется

слежавшиеся презервативы

вжёвывать резину в почву опыта

растяжение пространства, обрастающего карманами… сараев

Карманы, полные сарааев, в Одессу Костя привозииил!..

Вспылила. Демон напел. Вика, не пой!

Почему Вика?

Магия-с!

От мёртвого Кастанеды уши! Получишь у бессердечной бабушки Эрендиры!

Роскошная роскошь!

модно прикинут.

О Букере упомянуто жалких каких-то пять раз.

Раз-два-три-четыре-пять.

Бяк-бяк-бяк-бяк-бяк.

Лев Толстой в простенке приколочен.

Иди ты! В этом трактире нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.

Но-но!

Автор никогда не обнажается до конца (спойлеры: обнажается! угловато, вертляво и шутовски размахивает; замирает на самом краю пародийной исповеди…, будучи свёрнутым в тугую трубу)

Выходит… хороший мальчик Кися. Говорит:

Да, я пытаюсь привлечь внимание.

Говорит:

Да, я люблю, когда меня хвалят.

Говорит:

Меня раньше часто хвалили: хорошо покушал, хорошо покакал. Хороший мальчик. И то и другое я и теперь делаю безупречно. Достиг совершенства. Но никто меня больше за это не хвалит. Вот и вынужден изощряться.

Инженером Береговым восклицаю:

Чрезвычайно интересный мальчик!

Но лицо моё спокойно. Я знаю: услышу, как Кися плачет. Увижу, как он третирует близких. «Прямо занимательный ребёнок, - крякаю я. – Я с ним позаймусь с большим удовольствием».

Нет. Передо мною здоровый мужик, лауреат,настоящий зверь… настоящий сатир: низ звериный, верх дикарский; брутальный чувак, старый козёл с оленьими рогами; гуру; творческий человек, на автобусную остановку без прорвы мыслей не ходящий; он же герой, он же автор, то есть яс воот такенной буквы Я! И всё ещё не как положено великоват. Сам Господь Бог перед ним хвостом виляет и руку лижет.

С самоудовлетворением у героя-автора некоторые проблемы, он не отрицает! Не может себя удовлетворить. Никак не натешит самолюбие. Оно распухло и пылает.

Спойлеры: герой-автор испытает полный жути, но такой долгожданный оргазм.

Такой вонючий.

Обмазываешь голых баб зелёной жижей и за каждую получаешь пятёрку.

Печник водит собой по ободу Кисонькиного рта.

И я обоссал бороду печника.

То есть помочился на бороду печника.

Хотя чего уж там, не помочился, а обоссал.

Нассал гаду прямо в бороду.

Так полил, что хоть выжимай.

Не очень-то просто нассать говнюку в бороду.

Жираф с чёрным, длинным, непристойным языком…

Немалое мужество требуется… оленёнку, одетому в обосранные леопардовые лосины…

Оленёнок натягивает Кисоньку.

Оленёнок отпер Кисоньку (отпёр и отпер)

Вы какашки и жопки!

Он продемонстрировал двух совокупляющихся насекомых.

Нассал на его бороду, и он опять родился. Как Персей из золотого дождя.

Я поднял обслюнявленную вафлю и снова сунул собаке в морду.

Я приподнял голову Цыпочки и плюнул ей в лицо.

А не обоссать ли печника снова?

На этот раз не одну бороду, а всего целиком.

Не принял я сегодня столько мочегонного, чтобы подобные чудеса с такой частотой творить.

Хуй вам! Идите на хуй!.. Идите на хуй, я вас не боюсь… Идите на хуй!.. Какое, на хуй, разжигание?.. Ступайте на хуй, старые бляди!

Я только этого и ждал, снял трусы…

Большую нужду справляете регулярно?

Задница крепкая или дряблая?

Никто не лыбится и не пердит.

«Срать, срасть, срать!»

Срать, срать, срать.

Кто я – таракан с писькой или гражданин Российской Федерации?!

Отчаянно сопротивляясь, демон пёрнул.

Сиротка плюнула вслед.

Тягостно быть заложником хера.

Ко всему прочему из тёмной материи выскочил хер.

В лучах собственного хера.

Это цитаты.

Традиции и культура.

Творческие успехи.

Победа над фашизмом.

Патриотическое воспитание.

Уважение к старикам.

Укрепление боеготовности.

Отпор внешним вызовам.

Подмосковные вечера.

Четырежды обсмеяно всё вышеперечисленное. Нет запретных тем. Есть бездарная разработка.

Может и есть дар.

Да на губе насрано.

Попробуйте язвить с говном на губе. 

Автор любит повторяться.

Повторю и я.

«Да ты пойми, что мы – или офицеры, которые служим своему… отечеству и радуемся общему успеху и печалимся об общей неудаче, или мы лакеи, которым дела нет до господского дела».

Это герой Льва Толстого.

Герой «Призрачной дороги» не герой Льва Толстого.

И не Лев Толстой.

Он на деле, до которого ему нет дела - писатель простой.

Герой-автор собой любуется и себя презирает. Изо всех сил старается презирать себя, но только самолюбуется. Зато на полную презирает остальных. Зато всех. Кисоньку, богиню, печника, плотника, сиротку, бабуленек, дочь, подругу дочери (воображаемо трахает, реально презирая), таджиков, украинцев, русских. Людей. Всех людей. В герое-авторе столько презрения, что ни для чего другого места не осталось.  

Только из презрения литература не родится. Ничего не родится.

Нужна ещё хоть какая-то клетка. Ненависти. Любви.

Есть только океан презрения.

«Это не безумие… здесь что-то с совестью».

Писатели не могут выдумать ничего интересного.

Это герою-автору сообщил печник. Золотые слова. По конкретному кейсу. Инкорпорировал и вербализировал себя в печника.

Потому и ссыт печнику в бороду.

Полромана ссыт.

Лучше бы выдумал что-нибудь интересное.

Например, сюжет. Историю.

Сюжета нет. Истории тоже. Герой историю отрицает.

Что есть?

Есть Кисонька Шредингера. И автор-герой с синдромом Туретта. То ли есть, то ли нет, но сироткину бабуленьку ебал.

Россия – спичка…

Умойся, Блок. Ликуя и скорбя.

Никакой планеты, если разобраться, нет, а есть клубок из одной бесконечной дороги.

Красивая мысль. А главное – редкая! Демон напердел под аккомпанемент струй золотого дождя.

В книжном магазине на полке новинок выставлены «Божья роса» и «Пища богов». У продавца-консультанта спрашивают:

- «Божья роса»  про что?

- Про уринотерапию.

- А «Пища богов»?

- Даже открывать не стали!

Анекдот вспомнился.

На пятнадцать процентов роман состоит из чёрных квадратиков.

Чтобы хоть чем-то занять остальное пространство, автор-герой клал всё, что под руку попадалось: фамилии философов; кампанию Двенадцатого года; шестой съезд коммунистической партии Китая; жёлтый экскаватор и крысиный черепок; розовое боа; Деда Мороза; три омерзительных женских поколения; Кисонька, у которой герой-автор тырит образы, ибо настолько бездарен, что даже  чувствую себя кольцом, закатившимся за диваннаходит прекрасной, яркой, сочной, говорящей метафорой; собаку; редчайшее блюдо, ради которого цари и хозяева презренного русского народа убили последнюю особь в местном зоопарке…

(Спойлеры: блюдо невкусное; зверь неизвестен; скормили собакам остатки невкусного блюда; одну порцию упаковали и передали свите самого бережливого из царей, «мать его, блокадница, с детства приучила еду беречь»)

…авторитарный ланч; пни; сарай; срущую птицу; золотую монету с двухголовойптицей (срущей); лестницу цвета Кисонькиных губ; три недели некошеный газон; несчастное деревце, которое тьма никчемных людишек неспособна посадить, возглавляемая никчемным героем-автором; всё это у нас невозможно; никак не привыкну к этой стране; останки их с Кисонькой страсти; восточно-украинских повстанцев; кончающиеся продукты; одинокую девушку не первой молодости, приехавшую с Украины с одним чемоданом; психологию; консерванты группы Е; программу реновации; первую активную фазу Украинской войны; беженцев; крест на куполе; стоматологический крест; православные хештеги; рецепты; добротную южно-русскую фертильность; жизнь втроём; одинокого таджикского паренька, нашедшего разведёнку существенно старше себя, работницу сферы ЖКХ; Снежану, родившую ещё троих во время съёмок; литературные курсы; Койко-Место; Самсу Тандырную; вонь бабок; жадность сироток; подземелье с золотыми монетами; раздельный сбор мусора; перебирание барахла для успокоения; Мусина-Пушкина; И.П.; избиение тарелок; временно опального режиссёра; желание быть другим; себя, жадного и бедного; себя, бедного и жадного; себя, капризулю, обречённого на подвиг; себя; себя; себя; себя; себя…

бяк-бяк-бяк-бяк-бяк

…себя, альфу бяк-бяк-бяк-бяк-бяка; и омегу бяк-бяк-бяк-бяка.

Катай-валяй, тусовщики вкус назначат, в меню лонглиста включат.

Искусствоведов группа тихо

Восторженно глядит на холст

И вдруг один седой и строгий

Отчётливо сказал говно

Главное – помните: выпустить душу из смрадного кокона плоти – высшее благо.

Смрадную душу-то?!

Все были как живые, особенно главный герой.

То есть я.

Кто мы?

Чем мы заняты?

Зачем живём?

О Кисоньке и о себе? Обо всех? Всех тех, коими он себя мнит. И кои им восхищаются. И коими восхищается он.

Никто.

Ничем.

Незачем.

Между попыткой исповеди и попыткой сатиры получилось никчемное напыщенное кокетливое надрывное вымученное самолюбование.  Нельзя быть между. Если ты не то, что между ног.

«Тоскливые бренные нити, потоки бессмысленных фраз… Когда я умру – не грустите, просто смойте меня в унитаз».

Лексического проворства Венедикта Ерофеева автору-герою не достичь. Обнажённый нерв автору-герою недоступен. Вместо него – обнажённый хер. Высокая нота правды и чистоты не взята, вышел туреттов вокализ.  

У Венедикта Ерофеева не было русского Букера.

Были «Записки психопата».

«Москва-Петушки».

Призрачная дорогаобильно полита мочой низкой плотности. Что говорит о плохонькой концентрационной функции автора. О вторичности.

Свидетельствует о ряде гормональных нарушений.  

Фальшивка.

«Утром вернулся из командировки профессор Титанушкин. Он быстро осмотрел всех четверых и тут же велел выкинуть их из больницы. Не помогли ни книга Блейлера и сумеречное состояние души, осложнённое маниакально-депрессивынм психозом, ни «Ярбухфюр психоаналитик ундпсихопатологик». Профессор Титанушкин не уважал симулянтов».

Спасибо великому остроумному народному творчеству и великой русской литературе за то, что страховали меня во время погружения в напыщенную вычурную фальшивку.

«Кавалеров! Взгляните! Мы обрели покой, мой милый. Пейте. За равнодушие! Ура! За Анечку! И сегодня, кстати… слушайте: я… сообщу вам приятное… сегодня, Кавалеров, ваша очередь спать с Анечкой. Ура!»

Спасибо санитарам нашего книжного леса Николаю Гоголю, Льву Толстому, Аркадию Аверченко, Александру Блоку, Юрию Олеше, Венедикту Ерофееву, Илье Ильфу и Евгению Петрову, и Евгению Шварцу. И Станиславу Лему.   

Пришла пора откалибровать центрифугу.

Не те фракции всплывают в премиальный сегмент.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу