Алексей Колобродов

Треть жизни мы спим

Елизавета Александрова-Зорина
Треть жизни мы спим

Другие книги автора

Психическая атака на жизнь

Роман Елизаветы Александровой-Зориной «Треть жизни мы спим» - история болезни (рак) и любви; клинически-криминальным сюжетом очень напоминает некогда прошумевшую немецкую кинодраму Томаса Яна «Достучаться до небес». Но Елизавета – автор совершенно особенный, и для нее эти силовые линии – и онкология, и похищение с погонями – только повод рассказать о жизни там, где она, заканчиваясь, может, и проживается по-настоящему.

Александровой-Зориной чрезвычайно трудно определить место и статус в современной русской прозе. Оригинальность стала ее проблемой. Литературной индустрии, оперирующей поколенческими, нишевыми, а то и просто клановыми категориями, с таким писателем трудно. Дело даже не в рыночных механизмах (непонятно, как продавать), а в нехватке времени на работу с самоценными явлениями. Вопрос, конечно, не к Лизе, а литературной индустрии в ее нынешнем жалком виде – для какого светлого грядущего так жадно экономится время…

Сначала о поколении, да и хронологии вообще - проза Елизаветы могла быть написана в золотые времена русской словесности, в ней присутствует тот же набор чувств и страстей, что у классиков и та же взрывная смесь метафизического оптимизма и бытовой безнадеги. (Не случайно, Наташа Романова начинает список литературных предшественников романа «Треть жизни мы спим» со «Смерти Ивана Ильича»).   

По тематике и жестко-насмешливому препарированию жизни Александрова-Зорина близка «новым реалистам», но они в большинстве левые патриоты, а Елизавета – либеральная пассионария, весьма последовательная в своих убеждениях. Гендерный подход, столь влиятельный сегодня, тоже не работает – хрупкая эта барышня пишет крепко, ее проза прямо-таки физически сильна, но эта сила не пола, а, скорее, подполья – когда человек, дойдя до самой жизненной сути, утрачивает даже первичные половые признаки, а со вторичными происходит черт знает что. И здесь не метафора, а одна из ключевых, последовательно разрабатываемых, повествовательно-символических линий романа «Треть жизни мы спим».

Не так просто подбирать Александровой-Зориной и стилистические аналоги – Лиза добывает собственный стиль не из комбинации слов и строения фраз, а из настройки интонации, которая, сложившись и прозвучав, в какой-то момент подхватывает читателя, и несет его уже до конца. Можно говорить о сходстве манер, и то приблизительно, вспомнив библейскую одержимость Фридриха Горенштейна и эшелонированный синтаксис Александра Терехова. На энергетическом уровне проза Александровой-Зориной напоминает Эдуарда Лимонова, его европейские повести о лишних людях, вдруг пошедших на жизнь в психическую атаку.

Тут два любопытных момента. Все три перечисленных классика шли против магистральной традиции русской литературы – они не сочувствовали своим героям и не особенно рассчитывали отмыть их во влаге читательского приятия, ну а там уж как пойдет. Елизавете не нужна наша любовь к стареющему интеллигенту-бездельнику с вырезанной простатой и юной мажорке-актрисе, сгорающей от лимфомы. Даже в самых болезненных и смертных ситуациях они пробуждают не эмпатию, но любопытство и странное родство: любовь зла, а стыдный интерес соглядатая ведет к неожиданным и смелым открытиям.

Другое наблюдение: подобный стиль – сильный реактив, он способен растворить почти всё, вплоть до фольклорной драматургии прямиком из русского шансона, когда любящая женщина отказывается идентифицировать пойманного преступника… И вообще чуждая сантиментам, Александрова-Зорина щедро использует масскультовые условности, иногда как будто в насмешку над литературным каноном, да и самой реальностью. Поскольку весь строй романа ведет к тому, что поначалу рельефно и вещественно заявленный и мотивированный внешний мир истончается, тает и бесповоротно перемещается во внутреннее состояние героев – пока он умирает, они живы. Проблема в том, что условность созданного в итоге пространства ставит под сомнение мотор сюжета – Любовь и Смерть в их стремительном сближении, да и саму самурайскую философию как бы отстранившегося автора.    

Стиль тотаритарен, и автор тоталитарен (кстати, общая черта писателей «онкологической» темы – вспомним недавнего юбиляра А. И. Солженицына). Александрова-Зорина, да, не давит нам на слезные железы, но заламывает руки и тащит вслед за своими героями, не позволяя даже смотреть по сторонам и отвлекаться на осмысление отдельных сцен, ходов и поворотов, их мотивации и правдоподобия. Это не претензия, а констатация сильного свойства сильной прозы, в которой, однако, мне подчас не хватает свободы и человечности, со всеми их слабостями и глупостями.

Если угодно, либерализма.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу