Татьяна Соломатина

Небесный почтальон Федя Булкин

Александра Николаенко
Небесный почтальон Федя Булкин

Другие книги автора

РАБСТВИЕ БОЖИЕ

Птичку жалко!
Шурик

Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно.
Третья

 

В произведении «Небесный почтальон Федя Булкин» вышеозначенное имя упомянуто 409 (четыреста девять) раз. Во бесчисленном множестве такоже: души, греха и святых угодников.

Предваряет: «Слышу Федин голос живой. Слышу бабушкин. Слышу папин. Не знала, что, когда начну редактировать(это уже отредактировано?! – прим. моё) эту повесть, она вернёт мне свет, радость и надежду. Папе от Саши». Чувствуете, как суггестия запустила щупальца за шиворот и хватает за беззащитное брюшко? Сидит человек, автор, букероносец, в темноте, без радости и без надежды. И только эта повесть. Уже позывно в брюшке? Ещё бы! Этовегетатика, ганглии, случайныесегментыкода. Why is that when some robots are left in darkness, they will seek out the light? Why is that robots stored in empty space will seek out each other rather than stand alone?Что уж говорить о котятках, щенятках и человечеках. Бери нас тёпленькими, автор!

И автор сразу нас берёт. Где щупальце у брюшка – там, глядь, уже и в центре солнечного сплетения, присосалось к чувствам вины и стыда. Ты ни в чём не виноват, стыдиться тебе нечего. Но, поздняк метаться, ты виноват и тебе стыдно.

Потому что Федя Булкин – сирота («Поехали мама с папой мои строить Город Небесный»), и воспитывается бабушкой, бедненькой и несчастненькой, у которой только Федя и, разумеется, Тот Чьё Имя Произносят. И бабушка и Федя Булкин в режиме… Ой, а знает ли автор, что тульский конструктор Алексей Булкин – один из разработчиков и станкового пулемёта, и автоматической винтовки и, разумеется, одной из моделей автомата Калашникова, АБ-46.  Автомат Булкина имел проблемки с витальностью (она же жизнеспособность) деталек, был не слишком надёжен в эксплуатации, хотя в выдаваемых очередях был равен собратьям. Не очередь красит автомат, не только она, так что канул АБ-46, не выиграв конкурс. Фамилией главного героя навеяло, извините. Вернёмся к суггестии, вине и стыду. То есть к книге про Федю, к Фединым записям, изданным в виде книги авторства Александры Николаенко. 

Как заметила одна моя приятельница с хорошим литературным вкусом, по удивительному совпадению литературный же редактор: «как только упоминают боженьку с большой буквы Бэ, сразу какая-нибудь собачка разрывает кошечку в лоскутки». И – точно! Автору показалось мало, что Феденька - сиротка, чей тоскующий «голос живой» она слышит. Ну и мы вместе с ней, прямо через щупальце. Всё ещё кисть жидкая, туды её в качель. Так что чего затягивать, на стр.26: «в клочки мою Пуню разорвали. Под крыжовником кинули, где сарай у нас, шкуркой мёртвой. Только на губках, вот тут, в уголке, красная капелька, и брюшко прокушено. Кишок вывалок. И как псы ее только догнали? Зазевалась видно…». А на стр. 27 и похороны кошечки: «Могилку на канале… вырыли, завернули Пуньку в красивую тряпочку, самую красивую выбрали, я… у неё пальцем шерстку трогаю… Может, она и оживет еще как-нибудь… Камень над ней поставили, такой хороший камень…» О! Теперь гроб, как огурчик, отборный, на любителя… И автор надёжно огородила щупальце. У кого рука поднимется взять, да и вырвать его! После посвящения-сиротства-гибели кошечки?!

У меня.  

Локализовать в слизи уменьшительно-ласкательных суффиксов. Птички, лютики, цветочки, синичка, седенькое пятнышко, ленточка, воробушки, кастрюлька, лошадка, старенькая, холодненьким, матросик, голенький, солнышко, камушек, деревце, серенький, беленький, хвостики, конечки, куполок синенький, галочка, петушок, дорожка, колоколенка, лампадка, могилки, дядечка, носочки, лодочки, старенький, кораблики, курточка, стульчик, баночка, помаленечку, лучик, глазики-бусинки, мохнатенький, полосатенький, щенятки, котятки, рулончик, младенчик, животик, барашки, приемничек, разочек, песочек, целехонький, марлечка, язычок, донышко, бочок, мурашки, рябокурочка, разочек, чумовинка, дармовинка, поганочка, колесики, лопатка, тяпочки, тряпочки, яички, рюмочки, веночки, листики, новенький, травка, скамеечка, холмики, вязочка, о-хо-хо-хо-хонюшки, солдатики, брюшко, крылышки, головка, часики, цветочки, березка, ягодка, звездочки, пеночка, каемочка, крылечко, перышко, цыпленочек, щелочка…

Зафиксировать в спаянных липких засахаренных субстанциях. Пудра сахарная, клюква в сахаре, земляника, клубника, черешня, смородина красная, смородина черная, вишня, крыжовник, персик, малина, черноплодка, рябина, калина, яблоко, медовый, иван-чайный, ромашковый, пряники, золотые нитки, любование, украсили…

 И одним резким чётким выверенным движением вырвать, бросить в таз, наполненный иронией, странный объект в ней не живёт, это смертоносная среда для него! Старший ординатор Аверченко! Не спать в операционной!  

- Ты мне мало положила сахару в чай. Положи ещё.
Мать положила ещё два куска.
- Ещё.
- Ну, на тебе ещё два!
- Ещё!..
- Довольно! И так уже восемь.
- Ещё!!

- Ну, на тебе ещё! На! Вот тебе ещё четыре куска. Довольно!
- Положи ещё.
- На! Да ты попробуй… Может, довольно?

- Фи-и! Сироп какой-то… Прямо противно.
- Ну, я тебе налью другого…
- Не хочу! Было бы не наваливать столько сахару!

У Аверченко эпизод первый, «Берегов – воспитатель Киси», занимает десять страниц. За это время Кися успевает пройти ряд трансформаций. Главное правило повествования-путешествия-жизни: претерпевай, изменяйся, иначе катарсиса не видать!

С Федей Булкиным за триста сорок девять страниц не происходит ничего. Квартира, дача, кошечки, собачки, цыплёнок, размышления… То мальчик Федя достаточно взрослый, чтобы сказать, что газета «Правда» «в уборной приносит пользу», а то совсем простое слово мучает, как дурачок – муху. Муха тоже будет, и тоже очень стрядательная. Федя когда не стрядает, то рассматривает окружающий мир, и это та ещё пытка, все эти его экзисты. То вдруг бунтик, отрицаньеце… Которое, впрочем, ничем не заканчивается ни разу. Слова-слова-слова-слова, пустышки…  

«К Богу в почтовый ящик»- тут я содрогнулась, героиня моей «Вишнёвой Смолы» тоже как-то в церковь сгоняла, но там тема несколькими страницами ограничилась, да и те больше на действия пошли, живая девчушка-то у меня была, опять же, росла, за четыре новеллы в здоровую кобылу вымахала, арку погнула. А тут Федюнчик, окаянный, как был малышок, так все триста сорок девять страниц без развития. То есть вообще ничего не происходит. Закрадывалась даже мысль, что это здоровый чувак в дурдоме сидит и строчит. Очень надеялась на такой финал, это хоть как-то оправдало бы автора… Многословный монолог бредового пациента, сенсорная афазия и/или подкорковая речедвигательная расторможенность. И единственное, за что он держится – детство. И это почему-то не в приложении к истории болезни, а в книге, изданной в редакции Шубиной и номинированной на Нацбест. Ну, бывает. Не только лишь все смогут книгу собранья понять. Но нет, надежды не оправдались совсем мои, претерпели Херасков, подвязка, запаска, ряска-синеглазка… Фиаско, Федя, фиаско!  

Федя так радуется, бесконечно вертя дульки из слов, что как-то неловко при этом присутствовать. Не младенец, взрослый парень, уже грядки полет, но всё время: «заворожительно», «предводительно», «Москварику», «повторю махонацию эту», «один раз подружиться у их забора стоял», «потому и убивает убийцы убитого», «поднесёшь понюховать мордой к мисочке», «от шажка два вершка», «лётчик испытательный», «всё-таки человек на антресоли взбирается – ежедважды», «Хорошую песню мы прослушали только что по радио «маньяк» с бабушкой. Навернулись думы… - Не «маньяк», а «Маяк», Федь…»(смеяться после слова «лопата»? Но автор полагает это настолько не то важным, не то уморительным – мне сложно предположить, - что даже выделил «маньяк-маяк» в отдельную рубрику, не в первый, и, увы, не в последний раз);  автор считает, что это остроумно или хотя бы смешно, но нет. Это жалко. Так и задумано? А, пардон! Лично я себя чувствовала, будто присутствую в детской, где младенчик ручки свои рассматривает, машет, вертит, ножкой в погремушку лупит, и хохочет, и все его родные и близкие счастливо заливаются. Ребят, ну два раза смешно. Не двести. Но даже первые два – не остроумно. Вы это зачем на публику? Дело семейное. Ну вас может прёт от пердёж-галдёж, макияж-камуфляж, дрыщ-хлыщ, пальто-не то, а у нашего барашка закругленская какашка, а у нашей хрюшки жопка от индюшки, шляпка-жабка, катапульта в метре от пульта, пижамы из пижмы у мамы… Не, я так долго могу, только зачем?  Автору кажется, что у мальчика Феди есть чувство юмора. Увы, это заблуждение, порождённое иллюзией автора на предмет собственного чувства юмора. Апофеозом этой чудовищной Фединой галлюцинации про чувство юмора стало школьное сочинение. Шутит (не беру в кавычки из жалости к маленьким мальчикам) Федя как стареющий человек без малейших зачатков чувства юмора: «Мы в ответе за тех, кого подучили», «огненные птицы закатные, Флеминги… не флеминги, а фламинго…», «отрикошило рикошетом», «гарвитация», «они уже обо мне соскучились», «ни в кой случай»,  «Так что твердо решил я так, бабушка, умереть молодым. Например, как Павлик Морозов, то есть Павка Корчагин, бабушка! Или Зоя Космодемьянская! Или как Пушкин Александр Сергеевич на дуэли…»  Все бывали в компании, где есть записной мудак, полагающий себя искромётным остроумцем? Он считает, что пошутил, а всем неловко. Самые жалостливые выдавливают из себя подобие улыбки, оглядываясь, не приметили ли другие мимического конфуза, продиктованного состряданием.

Это щупальце эволюционирует, прикидывается, что у него есть чувство юмора. И многие верят, пускают к брюшку. Щупальце приняло вид маленького мальчика, он сирота, любимую кошечку собачки порвали. Об этом регулярно напоминается. Слишком регулярно. У меня в сознании высвечивается зачем-то частота вращения коленвала, диаметр цилиндра и ход поршня, длина шатуна… Ах, ну да, вот опять:  «До сих пор душа о ней жить не может»: порвали собачки любимую кошечку.

Посреди сомнительных конструкций этих, с позволения сказать, шуток-юмора щупальца, не забывайте стрядать! Кто чуть расслабился, вдохнул вольнее, тому на! – «Пуня с Нюшей, коза с козлёночком, корова с телёночком, папа с мамой, две наши удочки, Царь-Заяц с Шариком да мы с бабушкой… Вместе мы!»Как живые. Только мёртвые.

 «Тётя Володя»какая-то у автора, нельзя упускать модную тему, когда столько инверсий, то и перверсии не повредят. Инверсий столько, что можно стать идиотом и разучиться элементарно вменяемо разговаривать. Так что без хороших крепких навыков устной и письменной речи я не рекомендую читать эту нудную… вещь. Всё одно, что не будучи привитым от зоонозов, катиться в эпидопасный район субсахары и там пить воду из лужиц, есть из помойки и заниматься незащищённым сексом с первыми встречными нездоровыми людьми. «В политическом курсе держим себя событий», «Потому что собаки быстрей растут человечества», «Принесла альбом с картинами мамин бабушка. Мама много их в шкафу насобрала… Третьяковской галереи собранья картины все…»,«Я тебе по телевизору показывала его, по «Культуре» транслировали концерт…»

Халтура жуткая. Шиншилл видит на птичьем рынке мальчик Федя. Ну, блин! Сейчас даже в библиотеку ходить не надо, чтобы выяснить:  шиншилл в СССР пытались разводить в 1950-1960 годах. На опытных станциях, в зоопарках, охотхозяйствах. Не вышло. Первые шиншиллы на птичках появились в начале девяностых.  Ни мой приятель, окончивший Тимирязевку, ни моя подруга, окончившая биофак МГУ и кандидат биологических наук до кучи – не знают ни о каких шиншиллах в СССР, между шестидесятыми и девяностыми. Были: кошка «серебристая шиншилла» в британской породе, кролик «советская шиншилла», но какая тварь божия в домике с трубой газеты драла – не помогли мне спецы-животноводы. Подруга сказала: «тайная сия велика есть», а приятель: «шиншилла ли, чурчхела ли… просто слово красивое, лишь бы воткнуть». Да, у автора беда с этим, с «красивостями». «Красивости» автором воспринимаются как красота, до деталей ли тут. Подумаешь, халтура. Это вообще всё воображаемое, а вы не понимаете! Не только лишь все! Я бы согласилась, если бы в конце выяснилось, что Федя давно вырос и пациент психиатрической клиники. И всё это строчит. Беда, но зачем читателей-то мучить?! Но даже такого финала нет. Вроде как Федя – реальный. И бабушка его – реальная.  Бабушке шестьдесят лет, но в начале войны она уже работала. В каком времени они живут? Откуда шиншиллы на птичьем рынке? И почему они смотрят канал Культура, появившийся в 1997 году? «Будем с бабушкой сейчас «Юность» чинить, проволочку антенную спичкой заточенной в дупле укреплять, чтоб не падала…». В каком дупле точили спичку? Автор вслух это читал? Говорит, читал. Папе. Тому самому, о котором он много раз напомнит. Если вдруг рецензент себе позволит. Как будто рецензент всё это папе автора читал! Нет вины на рецензенте! И стыд – не его! Беспартийная бабушка выписывает газету «Правду» для телевизионной программы… Халтура, халтура, халтура.

И тут я вдруг вспомнила!

То есть я уже упоминала в предыдущем отзыве, что была старостой психиатрического СНО. Но рассказала историю скорее забавную (увы, но в психиатрии не существует совершенно забавных историй), то сейчас расскажу историю трагическую.

Как-то наш профессор повёл самых преданных и проверенных через дорогу, где было специальное отделение, декорированное несколько иначе привычных. Там содержались, в том числе, подследственные, присланные на экспертизу. Это только в сериалах – глянул! – и оба-на! – готово. А в реальной жизни толковая психиатрическая экспертиза занимает некоторое время. Иногда немалое. Но наш профессор был светило психиатрической судебной экспертизы, так что у него долго не задерживались. Но всё по порядку.

Прошли все замки-решётки-шлюзы, в ординаторскую девушку санитар привёл. Девушка – цветочек, стебелёчек, в щупальцах крохотных платочек комкает, в окошко смотрит – лучику заходящего солнышка приветики шлёт, суккулент на подоконнике глазками-бусинками гладит, шепчет ему песенку. Профессор наш и говорит, мол, не расскажете ли коллегам, дорогая, как и что в вашей жизни? Дорогая с огромным удовольствием подробно рассказала нам о своей судьбе тяжёлой, била мать, отец насильничал, мать покрываючи за побои насилия отцова (да, мы тоже стали путаться, кто на ком стоял, но профессор предупредил молчать и слушать!) Двором летним ходить не могла, соседям вреда носить стыдно. Зимним тулупным вечером коньками не пройти Пересыпь по вечерам над ресторанами среди канав гремят ключи, а в небе ко всему приученный вертится дикий женский визг… Солнце кровью налито, не жилки, кузнечика срываю и жую… Могила в жизнь лицом дыхнула, кто сеет семя зла промежду, кончалась скука похорон, в могилу бедную отца под твой шатёр не лягу больше, гей вы, ребята удалые, всему народу христианскому слава, как розы Леля кровь с ножа… Стыда не вынесла, убила папу, боли не сдюжила, убила маму.

Мы погрязли во тьме вины и стыда. Своей вины и своего стыда. Мы инстинктивно потянулись к деве, очень хотелось её приголубить. Через полчаса повествования по небритой щеке Вади Короткова, отслужившего пять лет сверх срока в Афгане фельдшером, и немало повидавшего, катились слёзы, он сжимал кулаки. Будь отец и мать девы здесь и живы – он бы убил их ещё раз, не задумываясь. По дороге в кабинет профессора мы скурили полпачки на четверых в суровом пацанском молчании. Что мы только ни предположили, от острого реактивного психоза до чёрт знает чего, но в любом случае со всем нашим молодым горячим пылом одобрили убийство эдаких, с позволения, сказать родителей. И молили профессора признать девушку невменяемой. Срок пожиже, а то и оправдают, такое всё. Профессор ласково назвал нас «геббельсовскими домохозяйками», смиренно попросил уняться и перейти со стороны добра на нейтральную полосу разума. И начал локализацию щупальца в нас, неопытных глупцах, спросив, не насторожила ли нас речь девушки. Мы ответили, что не только насторожила, но она, эта речь, собственно, и распалила. Ужас, мрак, мир жесток… Жалко! Жалко! … Речь! – возопил профессор, никогда не выходивший из себя. Он и тогда не вышел, просто актёр.  - А! – затупили мы. – Ну, речь… Речь, типа, это, не слишком организованная. А как вы хотели? Но не шизофазия же! – Ага. Не шизофазия, а?.. А?! – иезуитски оглядел нас профессор, не просто студентов, а так сказать, костяк, СНО.  Мы мялись и мямлили. Позор. Не припомнили мы тогда синтаксической афазии. Отшибло память под действием вины и стыда, впрыснутых щупальцем. Префронтальная кора прекрасной девы работала несколько иначе, чем у нас, обыкновенных ничем не примечательных (кроме того, что нашими эмоциями можно манипулировать, да и это не примечательно) обывателей. Так бывает при психопатии. Не вызванной стрессами и проч. Просто иногда люди рождаются такими. Они цепко наблюдают мир, знают, на какие рычажки давить, когда и кому. Чувства других их не интересуют. Но они знают, что чувствуют другие. И используют это. Когда профессор повыдёргивал из нас щупальца, выяснилось, что никто девушку не насиловал и не бил, она выросла в великолепной семье, где с неё пылинки сдували, мама и папа её обожали. Но она влюбилась, а родители не одобрили её выбор. И она их зарезала. Когда они спали. А в историю поверили даже опытные следаки, несмотря на опрос родственников и соседей, которые лишь глаза таращили; верили менты ей, деве несчастной, из безрадостной темноты и безнадеги, вырвавшейся к свету, пусть и по окровавленному лезвию ножа. Кто ж знает, что за закрытыми дверями огромной квартиры на Французском бульваре (да, никакой Пересыпи); и только наш профессор деву отэкспертил. Вменяема, осознавала, что делала. Истерическая психопатия – не диагноз, но тип личности. Лет ей было семнадцать. Дали немного. Наверняка ещё и на суде потребовала снисхождения на том основании, что сирота. Управлять людьми умела, если уж милиционеры и фельдшер, прошедший Афган, и то повелись. Наверное, давно на свободе. Может книги пишет, а может попутчица всяческих благотворительных сборов.

Но к нашему Феде Булкину эта старая история не имеет, конечно же, ни малейшего отношения, равно и к её автору. Просто показалась поучительной, хотелось рассказать, а тут и аудитория подвернулась.

Тем более никакой истории про Федю Булкина, признаться, и нет, зря потраченное время на огромный пустопорожний текст, нет и самого Феди под коростой засахаренных соплей, продираться сквозь которую мешает огромное количество ненужных избыточных инверсий, ширнармудростей про Федота, и прочих синтаксически-неудобоваримых организаций письменной речи. Как будто автор радуется узнаванию слов, как дитя! Как-то не слишком серьёзно для уже обукеренного автора. Можно уже переходить к игре «Ерундопель», там всё жёстко, есть где по взрослому развернуться! Агенда-легенда, дуранда-пропаганда, ллойдия-мелодия, фарсанг-бумеранг (Федя как раз хотел бумеранг, да). Ястык-кирдык. Хорошая игрушка, можно и на Нобель по литературе напридуриваться. Только про суггестию не забывать, щупальца подкачать, иронию к ним не подпускать, а не то ещё заразиться можно, а при обзаведении самоиронией талант, конечно, развивается. Но щупальца отваливаются. А за премиями нынче без щупалец ходить и не стоит.  

Ах, да! В конце выкачена записка о здравии (тридцать семь человек в одну записку, ага). И за упокой чутка. Двум тысячам (таков тираж) читателей, к которым все эти люди, дай им Тот Чьё Имя Произнесено четыреста девять (409) раз, здоровья и упокоения, не имеют никакого отношения. Автора совершенно точно не интересует, что и кто по этому поводу чувствует. Да и на стороне добра всегда полным-полно «геббельсовских домохозяек», уже готовых жечь меня живьём за проявленную объективность нейтральной полосы.

И, да, не удержалась я. Послушала автора «живьём». Это не литературный приём, которым автор злоупотребляет. Это не Федя Булкин. И не его бабушка. Это строй речи автора. Боюсь я добрых людей, желающих управлять моими эмоциями, привлекая смерть своего папы, когда стряданий статичных героев оказывается недостаточно. И вваливающим мне записки о здравии и упокоении, что за кощунственное представление?!

И о катарсисе. Ужасно, но взрослые толстые бородатые дяди на ютюбе говорили о катарсисе от Александры Николаенко. Может они слова перепутали?

Аверченко, «Страшный мальчик». Короткий рассказ. Вот это катарсис.

А Федя Булкин – бесконечная сладенькая слизь ни о чём, с четыреста девять раз упомянутым именем и каким-то свальным сорокоустом. Как бы верующие не оскорбились. Внезапно я окажусь не так уж и плоха, ага. Может быть даже спасу, спрячу в гараже. Только спать не лягу, пока не переправлю в безопасное место. Куда подальше от меня. Он вас по спискам в лодки собирает, против его воли я бессильна. Рабствие, понимаете ли, божие.

Свобода в списках не значиться дана не всем.

Аминь.  

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу