Смотреть трансляцию

Денис Горелов

Субботняя свеча в Ираке, или Операция

Рина Гонсалес Гальего
Субботняя свеча в Ираке, или Операция "Микки Маус"

Другие книги автора

Рина Гонсалес Гальего «Субботняя свеча в Ираке, или Операция «Микки-Маус»

Более всего проза Гальего походит на нравоучительные притчи, как евреи мира помогают другим евреям в море тотального гойского жлобства. Подобная макулатура тоннами издается околосохнутовскими издательствами с целью убедить осторожных побыстрее уехать в обетованный край без гоев, где человек человеку. Половина этого добра издается по-русски, потому что осторожные из стран Магриба часто не умеют читать.

Сочинения Гальего тоже написаны по-русски (и только по этой сомнительной причине вошли в список «Национального бестселлера») — потому что никакая она не Гонсалес, не Гальего и даже не Рина, а еврейская барышня Катя из бывшего Союза, так и не научившаяся выражать по-английски свои глубоко американские мысли. Книга представляет собой сборник рассказов о том, как американцы самого разного, но чаще еврейского происхождения подставляют плечо другим американцам разного происхождения в их святой борьбе с отбросами человечества на земле этих отбросов (в частности, в Ираке). Посольство помогает служилым соотечественникам, ощутившим авраамов зов, отпраздновать Песах, не особо афишируя место, ибо отбросы всего мира особенно пристрастны именно к празднующим Песах и ощутившим зов. Лейтенантша банно-прачечного взвода заступает в наряд по чистке сортиров вместо своей занемогшей рядовой (песня!!!) Взбалмошные жены, недовольные недостатком бронезащиты на джипах мужей, проводят аукцион для закупки достаточной бронезащиты. Тетеньки из Миннесоты шьют варежечки и закупают крекеры неизвестному далекому воину, чтоб ему легче воевалось и реже посещала ипохондрия. С той же целью президент США прилетает к ним на благодарение, надевает фартук и раздает индейку. Гальего и сама служила в Ираке офицером юридической службы и содействовала разнообразному внутриармейскому сутяжничеству — так что материал знает, но материалу это не в помощь.

Потому что с каждой сточкой ее сборник все более напоминает дневник нацистской суки Барбары Кох в лесах Белоруссии. Вот Барбара жалуется на климат и на берлинских недоумков, придумавших загнать армию в такую глухомань. А вот возмущается графиком дежурств по правовому и психологическому обеспечению вермахта. Лелеет в сердце образы своей мутти в Веймаре и кляйне Лотти в Ганновере. Сетует на то, сколько отсталый народец терпел своего Сталина (Саддама то есть) и сколькими парнями приходится жертвовать ради освобождения его от тирании. А после плавно переходит к неизбежному: функции дознавательницы при допросе местных фанатиков с покрасневшими белками глаз (т.е. партизан Боснюков). Которых склоняют ни в коем случае не к сдаче товарищей на пытку и мученическую смерть, а только к сотрудничеству с администрацией. А когда Боснюки не хотят сотрудничать и плюются почему-то кровавой слюной, фрау Кох просят выйти на время из комнаты, ибо экстренные меры дознания способны ее шокировать. Выйдя и дожидаясь часа, фрау думает, что половину задержанных давно пора разогнать пинками, четверть оставить на следственном конвейере, а четверть со спокойным сердцем отправить в Освенцим (в книжке — Гуантанамо).

Вообще-то, все герои книжки Рины Гальего, включая и героиню заглавную, — дистиллированная нацистская мразь, обиженная на климат захваченной страны, песок захваченной страны и муэдзинов захваченной страны, а также на то, что страна плохо подготовилась к ее, рининой, цивилизаторской миссии. Людей, не обладающих заветной зеленой корочкой, Рина, как все ее соотечественники, считает насекомыми, подразделяемыми на два подвида: тех, на кого надо ворчать, что терпели Саддама, и тех, кто подлежит немедленному Абу-Грейбу и Гуантанамо без всяких процессуальных излишеств, заслуженных одними сверхчеловеками. Для этого она обильно пользуется цитатами из Ахматовой и Окуджавы, которые, будь живы, плюнули бы ей в рожу за использование своих стихов для вдохновления колониальных походов.

И стоит заменить «терпели своего Саддама» не на Сталина, а на Путина — как станет ясно, что, случись всякое, она будет ворчать уже на наш климат, когда ее в силу хорошего знания туземного языка привлекут к допросам русских фанатиков и попросят переждать в коридоре применение экстренных мер дознания, или как там еще цивилизованные народы называют срывание ногтей и прижигание гениталий электричеством. Поэтому ничего, кроме тихого удовлетворения, не приносит нытье очередной Сары, Джессики или Кончиты Перепелиное Яйцо по поводу смерти ее и только ее Кевина, Джорджа или Патрика.

Написано все так, словно Рина никуда и не уезжала из Советского Союза (впрочем, Советский Союз они там идеально воспроизвели у себя).

«Тот, кто зорошо знал капитана, мог бы раглядеть в его глазах озорные искорки».

«Я помню его белозубую улыбку и добрые морщинки вокруг глаз».

«Я назову его Пушистиком», поделилась Сьюзан».

«Она чувствовала себя нужной студентам, коллегам и, самое главное, своим больным».

«Вы прекратите орать или нет? Я пытаюсь собрать вашему папке посылку. Имейте совесть, он же на войне! … В Багдаде ваш папа, демократию строит».

«Некий Мухаммед Салех (опять Мухаммед! нет, они просто издеваются)».

«Ну как я могу вести дела, если каждого второго из них зовут Мухаммед… и все до одного утверждают, что они ни в чем не виноваты! — от смеха у капитана Блэра выступили на глазах слезы».

«Смех поднялся у меня откуда-то изнутри, как пузырьки кока-колы, и выплеснулся наружу».

«Майк и Буш уставились друг на друга и захохотали, как безумные».

Опять смешливые попались, говорил батька Ангел.

«Капитан Ингрэм вообще не очень понимал тех, кого его послали освободить. На суровость они отвечали угодливостью, на жест доброй воли — грубостью».

Образцовое ворчание немецкого гауптмана 43-го года.

И, наконец, лучшее:

«Нажала бы сейчас кнопочку, и негромкий, знакомый с детства голос запел бы про синий троллейбус».

Американскому крестоносцу, ага.

Всю эту оккупантскую графоманию выпустило в печать издательство К. Тублина, он же по давно заведенной привычке номинировал ее на «Нацбест».

На сладкое — вишенка. Рассказ «Кори пишет Лори, Лори пишет Кори» структурно вчистую содран с повести Анатолия Алексина «Коля пишет Оле, Оля пишет Коле» — если эта дура пишет по-русски, могла бы и догадаться, что не одна в детстве читала сентиментальную пионерскую прозу.

От себя Рина добавила только похоронное извещение Министерства обороны США гражданке Лори по поводу ее героя Кори — за что ей отдельное спасибо. Никакому плохому рассказу не повредит хороший конец.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу