Наташа Романова

1003-й свободный человек

Марта Антоничева
1003-й свободный человек

Другие книги автора

Съесть труп

Когда попадешь в ад, там может быть вот так:

«На следующий день Алексея раздели догола, помыли, и отвели в плохо освещенную камеру [...]. Койки не было, туалета тоже. С него сняли наручники, и охранники молча ушли, не отвечая ни на один вопрос. Железная дверь захлопнулась. Пол был холодным. На стене висели электронные часы, которые отсчитывали оставшееся время [...]».

Все бы еще ничего, некоторые там даже успели побывать, вот только я сделала здесь два пропуска в цитатах, а теперь поставлю их на место:

«(...) отвели в плохо освещенную камеру, в углу которой лежал труп без головы».

«(...) – Ну, привет, Галя, – поздоровался Алексей с трупом».

Неплохое начало для рассказа. Потом оказывается, что наказание для убийц предусматривает альтернативу: если съесть труп убитого, не менее 5%, то помилуют и освободят («интересно, 5% – это сколько? Допустим, она весит 70 кг, без головы пусть будет 65. Делим на 100, умножаем на 5, выходит 3 с лишним кило. В день по килограмму, вот почему еда не предусмотрена, разумно»). Есть надо без соли и в сыром виде. Ничего смешного: все более чем серьезно, на улыбки не тянет – стиль повествования предельно скупой, обыденный, как штукатурка в подъезде или невывезенный мусор в бачках. А когда в течение трех дней задача по пяти процентам выполнена, то оказывается, что это обычное рутинное кидалово: осужденные, как и все остальные люди, «никогда, никогда не читают, что написано в договорах мелкими буквами». Поэтому вместо свободы узник получает серию ударов ногой в висок, и вот картина:

«На полу лежал худой, голый, мертвый мужчина и здоровенный кусок мяса, отдаленно напоминавший человеческое тело. Охранники унесли трупы, за ними пришли уборщики и стали отдраивать помещение, чтобы вскоре принять нового посетителя». Собственно, даже в этом рассказе практически ничего не выходит за рамки обыденности. Это сама обыденность – холодная и постылая, как окоченевший труп, от поедания которого многих отделяет лишь воробьиный скок, а кого-то уже, если приглядеться, и это не отделяет. 

Один батя-продрот с целью продавать змеиный яд устроил у себя в квартире змеепитомник. С бизнесом у него опять ничего не получилось, зато дочь использовала змей по полной программе на свое усмотрение. Школьница пригласила на др всех, с кем была в ссоре, и заперла их в комнате с ядовитыми гадами, наблюдая сквозь стекло за мучительной смертью своих обидчиков. Думаю, мало кто упустил бы при случае такую возможность, но речь здесь не о бессердечной девочке, а опять-таки о мерзости жизни и повседневности, в которой возможность опосредованной реализованной агрессии – не более чем блеклая виньетка на полях.

«Голубей выбирал самых жирных, из них получалось не только жаркое, но и наваристый суп. «Французский деликатес», - посмеивался он за обедом. Лицо расползалось в улыбке, как резиновая маска, но глаза оставались потухшими. Уже полгода семья питалась только голубями и жареной картошкой».

События на уровне полусознательного морока или забытья, галлюцинации происходят автоматически, особо не выделяясь на фоне вязкой равнодушной повседневности, лишь докучая очередным неудобством, как в рассказе про боксерскую грушу, которую персонаж как-то утром обнаруживает на месте жены и покорно, без удивления начинает с ней жить. Неодушевленный предмет заменяет живой, практически не нарушая привычного хода событий, да и в природе этих вещей особой разницы тоже нет. В данной реальности подмена живого на неживое уже давно произошла, это никого не напрягает, поскольку все сами давно превратились в придатки неодушевленных вещей, стремительно утрачивают собственную телесность, а то немногое, что осталось от человеческой аутентичности, настолько примитивное, жалкое и пошлое, что уж лучше бы его вообще не было. Один после развода с тоски общается с бывшей одноклассницей:

«Он просидел в чате весь остаток вечера. После телефон засыпало фото, буквами. Мессенджеры, вацап, телеграм, и вот он уже звонит ей по скайпу, и они весело болтают».

Но вот у виртуальной подруги, точнее, ее фантома, украли телефон – тогда иллюзия дает сбой, и наступает настоящая катастрофа: «он рвал на себе волосы целый день, куда же она запропастилась? Когда вечером получил сообщение в фейсбуке, сразу купил ей новый в онлайн-магазине, нужно было только забрать».

Средства связи – мессенджеры, вацап, телеграм и скайп становятся частью организма, заменяют органы чувств и систему жизнеобеспечения. Такая безальтернативный фантомный мир обжит, привычен и приемлем куда более, чем какой-то иной, настоящий:

«Костя совершенно не интересовался жизнью Оли. Он видел ее только на тех фото, которые получал и паре картинок профиля в разных соцсетях. Ему больше нравилось придумывать и воображать, достраивая образ до собственного идеала, чем узнавать, какая она в реальности и подстраиваться под заданные условия». 

Поэтому большая ошибка выходить из этой уютной зоны – это как из отсека с комфортным температурным режимом в открытый космос: произойдет несовпадение в системе «ожидание – реальность», аварийная ситуация, в результате которой эта чуждая реальность может весьма ощутимо и по морде дать. Для начала она пахнет борщом, оглушает детским визгом и встречает в дверях в виде угрюмого мужа-топтыги:

«Костя услышал мат, сначала в свою сторону, а после женщина уже орала на кого-то в доме. Через пару минут раскрылась дверь, и женская рука метнула в сторону Кости телефон. С ее фото, их перепиской, и всеми ее контактами. Кроме Кости в нем не было никого». Фирменной визитной карточкой автора в этом рассказе также является труп – в плацкартном вагоне, в котором герой едет на встречу с подругой, ночью как раз напротив него окочурился пассажир. Еще один труп послужил причиной встречи двух мнимых знакомых в коридоре полицейского околотка: у одного сдох сосед по подъезду, труп неделю пролежал в квартире, и надо было кого-то опросить в качестве свидетеля. При этом сам свидетель напоминает зомби: взял в коридоре чужой телефон, продал, купил квашеной капусты, потушил тыкву с мясом и тд.

Всех остальных персонажей также можно назвать условно живыми: они лишены индивидуальности и, хотя между членами семей и лежит поколенческая пропасть, они, обезличенные тусклым повседневным автоматизмом и равнодушием, мало чем отличаются как друг от друга, так и от персонажей других рассказов. И в данной книге это является не недостатком, а, наоборот, показателем целостности формальной задачи.

«Сын не был на него похож, ему нравились устройства, которые начинались со слова «микро» – микроскопы, микросхемы, всевозможные гаджеты. Он не знал, как вести себя на улице, и чем там заняться. Казалось, кинь кто в него мяч, тот отскочит от ребенка, как от стены. С другими детьми сын общался через мобильные приложения (...)».

При таком раскладе церковь на последнем этаже торгово-развлекательного центра как метафора тотальной автоматизации уже не воспринимается как художественный вымысел. Всякие требы и прочие услуги религиозного содержания по сути являются такими же опциями, как и банковские операции, производимые на банкоматах касанием пальца.

Действия происходят в современном региональном мегаполисе, с тем же успехом все это могло происходить и в столичном: мерзость жизни обывателей в ее вязком энтропическом киселе с безрадостным бытом на окраинах и офисной поденщиной повсюду одинакова. Офисные крысы развлекаются с гороскопами, «хозяин» – с секретаршами, остальные спустя рукава изображают деятельность, не особо стараясь: «женщины вязали, читали книги, раскладывали пасьянс или косынку, одна даже принесла как-то на работу хлебопечку и поставила рядом с компьютером под стол. Успела испечь буханку к обеденному перерыву, и еще одну на ужин для дома».

Любые действия героев фиксирутся без эмоций, подробно, детализировано, как глазок камеры наружного наблюдения: «Сфотографировал еду, не удержался и отправил Оле, похвалился. Скачал пару новых сериалов, начал смотреть, уснул».

Бесстрастная камера также фиксирует и мусорный информационный спам, обрывки газет, рекламные листовки и слоганы, весь поток засоряющего пространство информационного и бумажного треша, и это предельно точно отражает однообразный равнодушный срез сегодняшнего дня, угол зрения и мир современного обывателя в условиях абсурдной, лицемерной и недружелюбной обыденности.

«Почтовый ящик напоминал мусорный: частные конторы предлагали поставить счетчики на газ и проверить пластиковые окна, хозяева нового вино-водочного приглашали на открытие, газета-агитка манила на выборы. Наталья смела листовки в сумку, – на работе разберемся».

«В газете нашла интересный рецепт, который аккуратно вырезала и прикрепила магнитиком на холодильник. Календарь садовода читать не стала, до пенсии еще рано. Положила газету поверх стопки с рекламными листовками, чтобы после отправить всю кучу в мусорное ведро, и случайно бросила взгляд на фото мужчины с обложки, очередного депутата, баллотировавшегося в местное правительство».

Человек превращается в управляемую марионетку и, как персонаж анимации, приводится в движение не собственным волеизъявлением, а внешними посторонними импульсами, управляемыми информационным мусором. Вот так происходит, к примеру, выбор роддома: «По крайней мере, слова врача в рекламных брошюрах и отзывы в интернете о больнице звучали вполне убедительно (...) Настя купила одну открытку в начале беременности, а в другие дни просто стояла и пыталась притянуть позитив, который те излучали. «Я тебя люблю!», «Давай дружить!», «Улыбнись!», «Поздравляю!», «Будь счастлив!», – фразы звучали, как директивы, оставалось только подчиниться». И, предсказуемо попадая в расставленные ловушки, личность стирается, затем исчезает, в результате мать с новорожденным превращаются в неодушевленные предметы: ребенок в бревно, а сама – в ведро.

«В палату заглянула медсестра, принесла маленькое испуганное попискивающее бревно, обернутое в старые тряпки».

«В какой-то момент девушке показалось, что она для персонала роддома – очередной предмет, вроде ведра. Существует регламент по его эксплуатации, и обещанный индивидуальный подход – просто отношение к ведру как к ведру, а не ковшику, или корзине. Наверное, только так, приняв их правила и превратившись в ведро, можно выжить (...)» .

Стремительно происходит утрата телесности:

«Тело словно принадлежало теперь роддому: над ним проводились различные манипуляции, значение которых порой даже не озвучивалось».

Человек лишается целостности, распадается на отдельные части:

«Раковин было несколько, рядом с каждой скотчем приклеили бумажные ленты с предписанием, кого и какую часть тела следует в них мыть».

Не за горами окончательный распад: 

«Через пару дней она уже не воспринимала себя цельным человеком, скорее совокупностью разных функций: руки помогали приподняться с кровати, ноги переносили из точки А к точке Б, рот был проводником для больничной еды».

Неудивительно, что не остается никакой разницы между человеком-функцией и заводной китайской игрушкой: «внезапно на всю палату заиграл истерический канкан. Девушка от неожиданности выпустила ее из рук. Заяц конвульсивно запрыгал, ударился о стену, закатился за кровать, где колотился между плинтусом и плиткой до тех пор, пока не кончился завод». Органы чувств вытеснены информационным спамом и пиксельным изображением, подмены живого неживым становятся частью обыденности, а суррогаты социальной активности намного более приемлемы, чем деятельность, требующая живого контакта. Боксерская груша заменяет жену, книга, обрушив «рынок путешествий», становится технологичным навороченным фетишом потребительского рынка, заводная игрушка по крипоте сопоставима с неперывно орущим младенцем-дауном не в пользу последнего, а в церкви вместо икон ухмыляются и машут руками наподобие икеевских роботов мотивирующие голограммы. Все это лишь слегка высовывается за грань избитых представлений о мире. Хочется отметить немаловажный плюс: книге удалось сохранить цельность взгляда на картину мира, не распавшись на разнородные составляющие, как это чаще всего бывает в сборниках рассказов или стихов.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу