Наташа Романова

Раунд

Анна Немзер
Раунд

Другие книги автора

Шарады для всей семьи

Об этом романе сейчас опубликовано достаточно одобрительных высказываний в открытых источниках, так что повторять в сто первый раз очевидные вещи о его художественном своеобразии было бы лишним. Попробую назвать его сагой в диалогах. Не всем нравится слово сага, на то есть причины. Современных саг пруд пруди. Во всем мире их пишут, в основном, женщины, потому что у авторов мужского пола кишка тонка плести причудливые сюжетно-биографические кружева, чтобы еще и нитка нигде не обрывалась и все концы сходились, где надо. Это слишком хлопотно: для вывязывания семейных саг требуется женская логика и параноидальная обстоятельность. А вот ума для их чтения, судя по комментариям на форумах любительниц такого жанра, вообще не надо – это лишнее. Так что к жанру «сага» у прогрессивной читательской общественности сложилось ироническое отношение. А вот отношение к данному произведению вообще лишено любой иронии. Все отзывы и рецензии, как положительные, так и отрицательные (имеются в виду не только нацбестовские) – их в общей сложности намного больше, чем у кого-либо из авторов лонг-листа – исключительно на серьезных щах и без улыбки. А вот почему. Потому что сагой книга является по формальному сочетанию ряда позиций (длительный временной маршрут штурмуют три поколения, связанные скрытыми и явными кровными узами). А по факту – это роман в диалогах разных жанров: интервью, допроса, беседы, сеанса у психоаналитика. И вот уже получается совсем другой коленкор, а не сага, так что шутки в сторону. Тем более, темы в этих разговорах обсуждаются отнюдь не шуточные: Холокост, коллаборационизм, кровавая ходынка на похоронах Сталина трагически рифмуется с давкой на оппозиционных митингах, кадыровские дружинники, геи Чечни и их братоубийственное преследование и резня, циничный шантаж семей геев Чечни политиками-бандитами, сращение чиновничества с бандитизмом, коррупционные схемы и вымогательство, арт-активизм как актуальная форма совриска и вишенкой на торте – трансгендерный персонаж, и он же в перспективе Нобелевский лауреат.

Заглотить этот термоядерный слоистый горлодер можно, но только если к этому тебя принудит серьезная личная или профессиональная мотивация, вот, как у меня, например, и моих коллег по цеху «Нацбеста». Знаю, что одни только заголовки глав уже успели напугать особо впечатлительных «читателей при исполнении», вспорхнувших испуганной стайкой при виде слов «УРАВНЕНИЕ ГЕЛЬМГОЛЬЦА» и «НАНОФОТОНИКА», оно и неудивительно – а вдруг не осилить. Справиться с таким чтением и правда трудно. Но не из-за заглавий: это не учебник по квантовой физике и оптике, а пугающие заголовки вроде «Закон Снеллиуса» и «ИНТРАОКУЛЯРНЫЕ ЛИНЗЫ» – изящные виньетки в честь одного из центральных персонажей – Нобелевского лауреата Александра Лучникова, американо-российского физика-оптика, который изобрел квантовый компьютер, а столь революционное изобретение, по уверению знающих людей, будет «страшнее атомной бомбы», ибо «с их помощью могут быть разработаны совершенно новые материалы, сделаны сотни открытий в физике и химии. Что это – единственное, что может приоткрыть тайну человеческого мозга и искусственного интеллекта». Можно не лезть в поисковик с целью в этом удостовериться – мы еще не дожили до такого: это художественный вымысел, в котором ничего особо удивительного для простого читателя нет, зато как бы этот читатель офигел, когда б узнал, что убеленный ранней сединой уважаемый гений кванта раньше был сексуальной блондинкой модельной внешности, правда, с ногой сорокового размера, но это только на плюс: у Умы Турман, например, еще больше – сорок третьего, и очень красиво, как ласты. Как много, оказывается, решает композиция: вот в таком порядке, как я пытаюсь пересказать, эта новость производит куда большее впечатление, чем в первоисточнике. В книге все идет своим чередом, таким, как надо. Вначале мы видим молодую способную красавицу в период страстного романа со стендапером, освоившим актуальную смежную территорию рэп-батлов. На пике взаимной страсти вдруг выясняется, что девушка вовсе не чудо природы, а, наоборот, ее ошибка, которую в наше время можно скорректировать, были бы на то воля и деньги. Оба условия совпадают, и вот в калифорнийской клинике после тяжелой калечащей операции и гормонотерапии нежная красавица несколько андрогинного типа возвращает себе положенное природой тело, голос и законное мироощущение молодого парня. Сказка со счастливым концом не наступает. В любви кризис, да и возлюбленный попадет в тюрьму по политической статье, любящие родители отвернутся и вскоре покажут себя мало того что тупыми совками (эти глупые гуси сначала всего-то «про беременность подумали» и то уже напряглись), а настоящими упырями-стервятниками – особенно папа, в котором прежнее искреннее чадолюбие – любовь к дочери – стремительно мутирует от семейно-бытового мудачества к звериной жестокости. Чувствительный папаша никак не может пережить факт превращения обожаемой дочки в «чужого мужика», демонстрируя пещерные формы дремучего невежества, нетолерантности и косноязычия (при том, что он тоже какой-то ученый хрен советского разлива, под старость лет превратившийся в отборную коррупционную сволочь и бандита):

«Сначала мы просто ничего не могли понять, не верили, не могли расслышать. Потом… ну, жена сразу стала рыдать».

«Я знал, что такое в мире бывает, – но вот об этом, в отличие от другой сексуальной ориентации, как это тогда называлось, я не знал ничего. Вообще. Совсем. Пару раз что-то где-то… какие-то истории... в глянцевых журналах жены… по телевизору».

Можно себе представить эти глянцевые журналы с телевизором. Каковы источники – таково и сознание любительницы дешевого глянца, будто только что вылезшей из пещеры:

«Жена взялась меня шельмовать… Ей надо было на ком-то сорваться, вот она стала мне говорить: «Это все ты, ты хотел пацана, вот что вышло».

Дальше в голове у главы семейства происходит полная людоедская бесовщина:

«Я мечтал о сердечном приступе, честно вам скажу, прямо мечтал, чтоб инфаркт, и желательно, чтобы дело с концом. Если б мы ее похоронили, нам было бы, наверное, проще».

Но дочь – теперь в его представлении «чужой мужик» – такой радости родителю не доставил, поэтому ему пришлось напрячь свою убогую фантазию:

«Я думал, как мне решать эту ситуацию. Решил: Саша умерла. Нет моей девочки больше» 

Посторонним же, чье мнение для обывателя всегда особенно ценно, он сообщает, что у дочери онкология: «когда спрашивали, когда совсем уж доставали, я говорил, что она тяжело больна».

Пресловутые «семейные ценности» с экзальтированным чадолюбием и трепетным детоцентризмом в обществе с первобытным сознанием и криминальным уклоном всегда оборачиваются нетерпимостью, агрессией и жестокостью – это две стороны одной медали.

В художественном плане именно драматическая трансгендерная линия, какими бы ни были у автора задачи, самая цельная, несмотря на ее абсурдность и фантастичность. Она спроецирована в недалекое будущее – судя по всему, оно все-таки наступит и, кажется, даже в более толерантном варианте, чем настоящее: жизнь продолжится к вящей радости за вычетом авторитарного режима, и внутри любовного треугольника (Саша любит Диму, Нина любит Сашу, а Дима теперь умеет варить щи) воцарится гармония:

«Нина и Саша смотрят на него совершенно одинаково, с легким сочувствием и не без издевки. Они хорошо подзарядили дру гдруга едкостью за эти годы. Наконец Саша сжаливается:

– Да-да, так втроем и живем. Такой у нас тут Каннингем. Ссоримся, конечно. Мы все тут непростые ребята».

Для полноты картины надо было еще родаков сюда позвать посмотреть на «Каннингем», чтобы их совсем перекосило, но они к этому времени уже, наверное, сами умерли естественной смертью, кол им в могилу. А может, и не умерли. Вот директор цирка Тихомиров, например, предок одной из сторон семейного треугольника новой формации, тот в свои 92 года еще ого-го какое интервью исторг из своих старческих недр про любовь, войну, давку на похоронах тирана, организацию уличных балаганов в первые годы советской власти, про дикие забавы простолюдина страны Советов типа «Кто больше выпьет воды, чтобы лопнуть и сдохнуть» и даже о незабываемой встрече колоссальной духовной значимости: 

«И вот идем и где-то на Гороховой цепляем юношу, мальчика совсем, такого белокурого ангелочка. И он, такой воодушевленный и страстный такой, бежит с нами, лозунги кричит, а потом, всех перекрикивая, начинает читать стихи. Громко так! Страстно! 

Как думаете, кто?

– Неужели…

– Ну, смелее, смелее, правильно думаете!

– Есенин, что ль?

– Есенин! Молодой совсем! Горячий! На плечи к кому-то влез и оттуда кричит! Я тогда, конечно, не знал его. Это уж потом я его… Когда увидел…».

Теперь уже мы спросим: ничего не напоминает? Напоминает бородатый анекдот про Ленина.

– Дедушка, ты видел Ленина?

– Видел, внучок. Иду я по Смольному, вижу – Ленин самовар вскипятил и чай собирается пить. Я ему:

– Владимир Ильич, кипяточку не нальете? – А он мне:

– Хуюшки! - А глаза такие добрые-добрые.

Насчет «на плечи влез» тоже про Ленина анекдот есть. Только там не Есенин «на плечи влез», а Крупская к Ленину. Он довольно неприличный – что называется, «пошлый». Но смешной. 

Не то что «молодежный сленг» вокруг темы «баттлов», сильно напоминающий озвучку тупых сериалов про «молодежь» типа «Универ», где диалоги пишут далекие от молодежи сценаристы, а нынешних студентов изображают обвешанные какими-то хиппанскими феньками возрастные дяди «тридцать плюс», которые в слове «Универ» ставят ударение на букву У.

«Саша наезжал на Димку: «Эти ваши баттлы, это же такой долбаный олдскул!».

«Да-да… Кукушка буллит петуха, покуда мочит он петрушку…Ты мне что сейчас доказать хочешь?» – «Да ничего, просто этот ваш бойцовский протест так называемый…» – «Бойцовский флуд…» Тут все ржали. «Да вот именно что флуд… Задроты кросскультурные…».

«Этот твой психоанализ… В поисках утраченной трушности…». Тут уж они все не выдерживали и начинали издеваться: трушность, хайп — Дим, камон, ты всерьез будешь так говорить?»

Еще где-то потерялись в цитатах многочисленные «хайпЫ», возглавлявшие хит-парад «трушности» у всяких лоховатых обывателей, подцепивших это слово с того же куста, откуда они подхватили неведомых им до того момента Гнойного с Оксимироном, чтобы иметь какое-то время тему для «культурных» пересудов с такими же лохами, до того слыхавших разве что про Билана да Шнура. Вот и критики тоже любят его ввернуть при случае, будто ненароком сверкнув крафтовыми носками с «Интеллигентной барахолки». Это выглядит забавно, как рюкзак «Slipknot», из которого торчит помидорная рассада, на спине у бабки, которая едет в садоводство.

Когда поверхностные наблюдения за языком и собранная с бору по сосенке лексика тупо сваливаются в одну кучу с целью актуального речевого моделинга и синтезирования специфического средства общения какой-либо социальной группы (в данном случае, представителей рэп-культуры и дружественной фанбазы), будь то халтурные диалоги в ситкомах или в любом художественном тексте, нарочитость подобного действия, увы, шита белыми нитками и может прокатить только у людей а) далеких от данной формации и не имеющих адекватного ей опыта общения; б) тугих на ухо (глухих как пень).

Данный дисс адресовать хочется даже не столько автору, сколько критикам, которые, наоборот, еще и хвалят автора за «работу с языком» и обогащение лит-ры таким количеством «новых и необычных» слов, которых они раньше и не слыхивали ни от кого. Вообще такие эксперименты авторам из другой формации, независимо от их литературной одаренности, удаются крайне редко, если не сказать никогда. Пока-то автор придет домой, разуется и у себя на компе наберет понравившееся слово, оно за это время триста раз успеет мутировать, до неузнаваемости изменив свое а) эмоционально-лексическое значение, б) валентность в сочетаемости с другими словами, в) частотность, которая определяется только одним критерием – уместности употребления в том или ином контексте. Сегодня схватить за хвост сленг и какой-то главный его вектор еще можно, но вот интегрировать в текст, не удушив и оставив живым, маловероятно. Это все равно что, поймав рыбу в реке, принести ее домой живой в руке.

Время от времени в разных главах то тут то там мелькают знакомые образы, чьи фамилии скромно умалчиваются – не документальный же роман, в конце концов, а с приставкой квази. Ну и ладно: кому надо, поймут, а кому не надо – у тех и руки не дойдут:

«Вон дружок ваш каких дел понаделал: говорили, художник, поиски истины, а сам оказался насильник. Это вам вот как?

— Это вы про Петю?

— Про Петю, про Петю, назовем его так. Ничего вас не свербит в этой связи?».

«Петька. Мы не так близко дружили, я сделала пару репортажей, мы пару раз хорошо выпили, но я ничего про тебя не понимаю, и что ты там натворил, и куда делся, но мне и не до тебя».

Все совпадения, разумеется, случайны. Но есть игра в поддавки с представителями разных культурных формаций. Вот этот «Петя» – простая шарада для культурной формации среднего возраста; для младшей – протестный рэпер Дима: пусть угадают, из фрагментов чьих трупов изготовлен данный голем – тут и гадать нечего – изо всех сразу, а не только из одного, который больше всех прознаменитился благодаря сми. Интеллигенцию пенсионного и постпенсионного возраста тоже не забыли, тут для них вообще раздолье: все современные им виды искусств (цирк, театр и кино) и их деятели как на ладони – есть, чем развлечься, угадывая и споря, кто прячется за спинами персонажей под аватарами «Тиша», «Диня» и «Гриша» старший, потому что есть же еще средний и младший, чей прадед, как выяснилось – не кто иной, как... Как кто? Ну-ка, угадай:

«Прадед мой – мастодонт, создатель еврейского театра, его убили в 48-м».

Во как! Сам Соломон Михоэлс.

Вот такие вот культурные коды и шарады для всей семьи (прошу заметить, для интеллигентной еврейской семьи, а не для участников всяких балаганов с соревнованиями ни на жизнь, а на смерть «Кто больше выпьет, пока не лопнет») предлагаются в данном тексте, снабженном подзаголовком «Оптический роман». Это всякие «хайпы» и «рэп-баттлы» уже наутро оказываются анахронизмами, а вот традиция придумывать вычурные самоназвания жанров в попытке добавить весомости тексту, увы, совершенно непотопляема.

 

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу