Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2019

25.05.2019s

ФИНАЛ НАЦБЕСТА—2019

аккредитоваться

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Наташа Романова

Пролетариат

Влад Ридош
Пролетариат

Другие книги автора

Слова и музыка народные

Неминуемый рубикон производственного постмодернизма был перейден несколько десятилетий назад, а перед этим в отечественной литературе удельный вес производственных романов перевешивал всю тощую охапку других жанров вместе взятых, включая книги о войне. А если сюда еще прибавить и мегатонные семейно-производственные саги типа «Семьи Рубанюк» толщиной с автомобильную шину, а потом всю эту массу сбросить в мировой океан, то наступил бы всемирный потоп. Позже производственные темы пошли на убыль и прежде мощный сокрушительный поток вообще иссяк. «Подвиги» и «чудеса героизма» утратили клишированный статус «трудовые», начав произрастать и мутировать на постиндустриальном гидропоне фэнтэзийных и каких угодно других сюжетов, а слово «завод» или «фабрика» для нежных потребителей всяческого крафта последние 12-13 лет ассоциируются не с производством, а исключительно с торговлей хэндмэйдом и фалафелем в лофтах, расположенных в бывших промышленных корпусах. Передовики советских производств и рабочих династий юрского периода вымерли естественным путем, а их потомки в своей массе опланктонились или люмпенизировались. Летом на опенэйре я познакомилась с рабочим Кировского завода лет тридцати, и этот факт меня обескуражил, будто передо мной стоял дореволюционный путиловец.

Роман «Пролетариат» резко распахивает перед читателем ворота заводских проходных, за которыми бурлит, выделяя сероводород, скрытая от посторонних глаз жизнь крупного промышленного предприятия современной России, маховик которого приводится в движение коллективным усилием современных рабочих. И в этом больше интриги, чем в навороченной социальной антиутопии или киберпанке, состряпанном по мотивам компьютерной игры. Ощущение от прочитанного такое, будто внезапно открылся люк паровой машины и горячий пар ударил прямо в лицо. Но книга не только обжигает, но и является противоядием, мощным антидотом против заблуждений, благоглупостей, скудоумия, дезинформации и пустых и необоснованных надежд на что бы то ни было, кроме личного индивидуализма. Этот эффект не является результатом авторской художественной задачи, работая автономно и даже, возможно, параллельно замыслу и промыслу.

Сохраняя формальную структуру физиологических очерков, книга, бесспорно, является романом по сумме практически всех позиций, присущих большой литературной форме. Героем этого романа является молох, чудовище – коллективное тело разновозрастных людей, работающих в одной бригаде, то есть не метафора, а биологический живой организм, пьющий, жрущий, по-животному чадоцентричный и похабный. Его, так сказать, физиология и высшая нервная деятельность отсканированы тут подробно, как на МРТ. Бесстрастность – отличительная черта романа. Вы нигде не найдете а) осуждения, б) неприязни, в) симпатии, г) сочувствия – ничего личного. Никакой «призмы» авторского отношения ни к речи, ни к поступкам изображенных лиц: хватит уже нам и холуйского умиления гегемоном, и снисходительного сочувствия к его серости и сирости, и собственной растерянности перед хамом. Полностью отсутствует здесь и заявленная в аннотации озабоченность и даже, как там сказано, «боль» за «перспективы рабочего движения в стране». Всяческая «озабоченность» и «боль» по этому поводу всегда была модным трендом у поэтов-леваков, сидящих на грантах и не вылезающих из европейских университетов, которые никаких рабочих в жизни в глаза не видели, кроме как на советской плакатной ретропродукции. Любой такой «озабоченный рабочим движением» культурный деятель, окажись он в той среде в качестве выступающего поэта, был бы сразу опетушен и собирал бы очки по карманам.

Среди персонажей есть старые, молодые и люди среднего возраста. Поколенческая пропасть между тридцатилетними и пятидестилетними огромна: в плотном разговоре на две с половиной страницы «молодых», обсуждающих игру в танки, «старший» вот в буквальном смысле не понимает ни одного слова – с тем же успехом они могли говорить на каком-нибудь тарабарском языке.

«Команда попалась полный пиздец. Друг за другом ездят, мешают, короче, как кроликов, нас перебили (...). А потом, знаешь, решил попробовать артой поиграть. Непривычно так, но прикольно. Команда подобралась нормальная. Пара танков базу прикрывает, двое с боков засветили. Ну я и въёб.

Пока они говорили, в курилку зашёл Лёлик. Сел, закурил, закурил и вторую, слушая их разговор и явно не понимая, о чем речь (...)

– Слушайте, ебать, господа офицеры, давайте уже про жопу, что ли, а то всё танки да танки. Заебали».

На самом деле эта пропасть мнимая и разницы между этими людьми никакой нет. Они все, независимо от поколения, принадлежат к одной и той же формации, которая определяется не возрастами и не опытом, а органической видовой общностью установок, ценностей, а главное, объектов агрессии, механически направляемой, как пушечные жерла, на все, что находится за пределами их коллективного разумения и на что не хватает разрешающей способности разума. Агрессия является основным средством единения, общности и сплочения и универсальным инструментом взаимодействия со всеми проявлениями окружающей среды. В эту среду входят: пьянки, секс, семья, дети, предельно суженное и тесное, транслируемое телевизором информационное пространство, отношение к правительству в лице президента и культурным составляющим в лице звезд шоу-бизнеса, личные связи, живодерство, гомофобия, убогий людоедский патриотизм и, наконец, способы и средства физиологического и вербального общения. Насчет последнего скажу следующее. Речевой поток коллективного голема похож на человеческий ровно настолько, насколько сам этот крысиный король похож на людей. А неразрешимый парадокс заключается в том, что это как раз и есть люди. Чтобы в этом убедиться, не обязательно устраиваться на завод и вариться с ними в одном котле; для этого даже не надо вставать с дивана: вполне достаточно открыть известный контактовский паблик «Одноклассники ругаются» – сразу попадешь, куда следует, и это многих вернет с небес на землю. 

Речевой поток романа – это практически документальная калька разговорной речи коллективного тела – центральных механизмов его общих речевых систем, функционирущих внутри одной социально-культурной формации (какими именно общими признаками и интересами она определяется, смотри выше) в рамках крупного промышленного русского города в 2009 году. Приводимые цитаты – это обычный шумовой разговорный фон, примерно как непрерывно включенный телевизор в провинциальных парикмахерских класса D. 

Приведу произвольный полифонический ряд, не уточняя, кто именно высказывается, так как это неважно. Вот о чем говорят и что обсуждают члены бригады. 

  1. Гомофобия.

«если уж говорить о пидорах, то лучше, чтоб в детстве пизды дали и всякой хуйни бы в голову не лезло. А то так вот балуют, а потом такие детки вырастают и думают, что всё можно. И наркоту можно, и в жопу долбиться можно.

– Блядь, начали про пизду, закончили про жопу!».

«Где-то мне попадалось недавно, что вот, типа, быть пидором – это болезнь и всё такое. С пониманием там надо и всё такое. С каким нахуй пониманием? Вот и приведёт такое понимание, ебать, потом к тому, что ты рассказываешь. Просто пиздить надо! А лучше куда-нибудь в шахту или на рудники, нахуй! Наработается до потери пульса, и некогда будет о всякой хуйне думать! Толку от него для общества всё равно никакого. Семью создавать не хочет, детей рожать не хочет, ну значит, пусть идёт работает на благо общества!».

Тема гомофобии во всех случаях тесно сплетается с нетерпимостью и агрессией не только на словах. Женский коллектив пишет начальнику цеха донос на лесбиянку, влюбившуюся в подругу, требуя ее увольнения. Молодого члена бригады, который сдуру сболтнул лишнего по пьяни, тут же зашкваривают по зоновским понятиям.

  1. Животный чадоцентризм.

Показательно, что главная предъява, которая призвана оправдывать жестокость в отношении меньшинств, всегда следующая: «Семью создавать не хочет, детей рожать не хочет, ну значит, пусть идёт работает на благо общества!». Именно чадоцентризм в этой среде всегда абсолютно и безусловно сакрализируется и служит оправданием любой жестокости и пакости. Вот за бутылкой водки и «шашлычком» (это у всех главная радость жизни) происходит «задушевный» разговор женатого сына с отцом:

« – В общем, не может она детей иметь.

– Ёб твою... (...)

– Что, вообще никакого толку?

– Был бы толк, пили бы сейчас за сына... (...)

– Ммм. А как же! Стало быть, развод...

– Угу. Без детей семья — не семья. Потрахаться я себе и так найду.

– Ну слушай, а как добро будете делить? Квартиру там, машину...

– А чё делить? Квартира-то тебе по документам принадлежит, а машина – Сашке. 

– Ну ты жук! Значит, квартиру – на отца, машину – на брата...

– Как учили.

(…)Так что же, говорит, ты меня вот так просто из дому выгонишь и всё? А как ты хотела, милая? Квартиру тебе отдавать? Ага, щас! Родила бы мне ребёнка, другой разговор, а так нахуй ты нужна!(...)

– Да какая семья? Какая без ребёнка семья? Без ребёнка семьи нет».

Тут все одинаково единодушны и как заговоренные повторяют эти заклинания на все лады, заговаривая все свое свинство одновременно: пьянство, пакости, измены, всякие непотребства, отсутствие интересов. Любящий дедуля, только что доставивший с прогулки внучку к обеду, возвращается на улицу с куском колбасы для приманивания маленькой собачки, которая их облаяла, расправляется с ней, ударив об угол, и присоединяется к обеду. Другой, непрерывно делающий на работе гадости всем, у кого нащупал слабину, также оказывается любящим папашей, при этом продолжая поступать как законченная сволочь:

«Да вот подумал, дочка у меня уже совсем большая. Десять скоро. (...) Маленькая была, нассыт там, бывало, или что, так я и убирал. Своё же, родное.

– Так у тебя ж ещё старшая есть!

– Да нахуй она мне не упала! Старшая... Это моей от первого брака. Мне она никто. Тупая как пробка. Вроде в Новосибирск уезжает, поступать куда-то хочет, пусть съёбывает! Мне она неинтересна. Я даже готовлю когда, ставлю на отдельную полку в холодильнике. Вот это, говорю, для дочки, трогать не смейте! Если что-то вкусное куплю, тоже туда».

Чадолюбие, как видим, отлично оттеняет разные виды скудоумия и бытового мудачества.

  1. Пушкин.

Папаша-пакостник время даром не теряет, организуя просто так, от нечего делать, травлю немолодого рабочего, за то, что тот имел несчастье выбиться из стаи, персонифицироваться - издал свою книжку стихов, что, в принципе, на большом предприятии случается.

«– Да, я когда читал твои стихи, Поэт, просто охуевал. Ты под чем их пишешь? Я просто не знаю, что надо употреблять, чтоб такую хуйню писать.(...)

С другого конца ряда Кислый, грузный коренастый мужик, спросил: 

– Поэт, ебать, а вот на каком основании ты считаешь себя поэтом? Я тоже твои стихи читал. Ну это хуйня чистой воды, бред сивой кобылы. Вот Пушкин, – сказал он, подняв вверх указательный палец, – это поэзия! Там читаешь, и сердце радуется. И мысль ясна, и рифма приятна. А у тебя — ни уму, ни сердцу».

Пушкин - это тоже универсальный и широко применяемый стратегический прием и аргумент в спорах о культуре - нечто вроде волшебной палицы. Любит народ культуру: недаром настоящая культура всегда глубоко народна, как телевизор. Поэтому народ не обманешь: он телевизор смотрит.

  1. Цой и развал Союза.

Вот Цоя, например, сразу раскусили:

«Он же агентом госдепа был! Чё ты, не смотрел, что ли? По телеку показывали даже программу про него. Там все тексты чётко выверенные были. Думаешь, он их писал, что ли? Ага! Хуй там! Сам-то он писал всякую хуйню типа «Алюминиевых огурцов». Вот его тексты! Написанные под наркотой и не понять о чём. А потом им просто заинтересовались, когда среди молодежи популярен стал. А молодежи много не надо! Они такие же, как он, обдолбанные, на его концерты и ходили. Ну и вот. А потом его просто сделали агентом влияния. И там уже пошли все эти «перемены». Такие вот Союз и развалили».

  1. Прочий шоу-бизнес и продажа родины.

Цою, можно сказать, еще повезло в отличие от Шевчука с Макаревичем:

«там вон этот... Шевчук, ебать его! Так он несёт всякую хуйню! Не скрываясь! Там ему президент не нравится, ещё что-то. Ну ему-то я бы прям с ноги как уебал! 

Пельмень изобразил в воздухе поставленный удар ногой. 

– Да Шевчук вообще шалава! И Макаревич такой же! Хули, денег за бугром дали, они и горазды! – подхватил Фёдор. 

– Не, я вообще, нахуй, не понимаю, как, блядь, за бабки можно Родину-то продавать! Не пойму и всё! Блядь, ну вот же нормальные мужики! Вон Сукачёв! Блядь, вообще заебатый мужик! Он на всём, на всём, блядь, играть может! Показывали вот по телеку (...) или этот там, Лепс! Вот это голосина, ебать его в рот! Там про него все, и Лещенко, и Кобзон говорят, что таких голосов хуй найдёшь...».

Ключевые слова – «написанные под наркотой и не понять о чём». Это точная формула, против которой не попрешь: в ней причинно-следственная связь взаимозаменяема: то, что «не понять о чем» – «написано под наркотой». И наоборот.

Второй ключевой вопрос вопросов, по сравнению с которым вся фальсифицированная русской литературой риторика, приписываемая народу обкуренными классиками типа «что делать?», «кто виноват?», «кому на руси жить хорошо?», «когда же придет настоящий день?» и т. д. – несерьезный детский лепет: «не, я вообще, нахуй, не понимаю, как, блядь, за бабки можно Родину-то продавать! Не пойму и всё!». Этот вопрос даже без ответа хорош, он звучит, как песня, а песня – душа народа, поэтому в нем прекрасно все. 

А почему это все так ложится на душу, как родное, так потому что это все родное и есть. Это матрицы, в которых закодированы, как писали при социализме, «надежды и чаяния» русского пролетариата, весь пафос и скудоумие, духовность и и люмпенство, вся его история и пещерная конспирология. Эти матрицы неизменны независимо от государственного строя и производимого товара на душу населения. Позолота вся сотрется – свиная кожа остается. Потому и ложится на душу, что мотив знакомый. Да и слова тоже. Слова и музыка народные: «Америкой правят евреи.(...) И вот эти самые евреи и управляют всем. А как численность людей сократить? На Ближнем Востоке – войны, в Европе гомосексуализм. (...) Конечно, они и поощряют однополые браки и гей-парады. И на Россию всё время нападают – типа, у нас тут свободы нет. А получается-то, что свобода – это гей-парады, вот тебе и подмена понятий».

«Я вон смотрел тут недавно по телику «Военную тайну». (...) Всё так и есть, воевать против России они не могли, вот и придумали. Рок-н-ролл, пепси, секс, наркотики, вся эта хуйня, от которой у нас кипятком ссут. 

– Уроды, блядь! – распаляясь, почти выкрикнул Субарик. – А ведь в Советском Союзе всего это не было! Ни наркоманов, ни пидоров этих ебаных, ничего. Ну Высоцкий, говорят, на игле сидел. Ну так то паршивая овца!

– А все восхищаются им, – добавил Старшой. – Правильно, хули, за рубеж съездил, насмотрелся, вот тебе и пожалуйста!».

Сегодня рабочее коллективное сознание представляет из себя мешанину из обрывков телевизионных передач, сарафанного радио, жестоких и в высшей степени аморальных социальных установок, убогих суждений и дикой конспирологии в отношении любого без исключений внебытового контекста. В книге все это показано с позиций беспристрастного дистанцированного анализа, а одна-единственная попытка подвести под поражающую воображение картину оправдание, показав подобие проблеска рабочего сознания, выглядит, так скажем, не очень убедительно:

«Ведь, если серьёзно, если не дурачиться, то хочется повеситься, нахуй. С этой ебанутой работой, с ебанутым начальством, которое само нихуя не шарит, но ебёт нас так, будто это наша вина, что старое оборудование и что механики долбоёбы. И вот смотришь на всё это блядство и думаешь: а нахуй бы нужна такая жизнь?»

По приведенным здесь цитатам можно подумать, что людям на работе делать нечего, поэтому они целыми днями только и делают, что ведут беседы и жрут. Однако производственная линия здесь очерчена достаточно четко: читатель сможет войти в курс дела, даже если он далек от тяжелой индустрии – это именно производственный роман, где формальные законы жанра и техническая интрига соблюдаются и имеют завершение. Но помимо формальной задачи здесь есть сверхзадача, без которой не может быть серьезной литературы. Это язык и речь, речевые системы коллективного голема, через которые производится сканирование основных срезов мышления и первобытного сознания монстра малоинвазивным способом, без большой калечащей хирургической операции вроде распиливания черепа.

Для снижения нейрохирургического пафоса предъявим автору, что он написал недостаточно идейно выдержанное произведение, так как не показал нам положительные качества рабочих, которые не смогли проявиться из-за плохо продуманной воспитательной работы со стороны трудового коллектива. А вот раньше на заводах происходила перековка кадров, и всякие пьяницы, тунеядцы и отщепенцы под влиянием партии и комсомола перевоспитывались и становились передовиками и ударниками социалистического труда. 

Но вот только это имеет отношение не к реальности, которая осталась в прошлом, а к литературе соцреализма, при помощи которой можно организовать всемирный потоп. А вот подобный опыт осмысления современного рабочего класса (хочется сказать «деклассантов») на сегодняшний день в нашей литературе является уникальным.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу