Василий Авченко

Финист Ясный Сокол

Андрей Рубанов
Финист Ясный Сокол

Другие книги автора

Убить Горына

Рубанов – писатель узнаваемый и в то же время – неожиданный. Он как-то сказал, что писать об одном и том же – неинтересно. Вот и ищет новые темы. Начался он с прозы автобиографической, тюремной; написал ряд книг о русских бизнесменах 1990-х и нулевых; цикл фантастических романов…

«Финист – Ясный Сокол» – новый поворот.

Действие романа происходит в дохристианской Руси. Сам Рубанов определил жанр как «славянское фэнтези». В аннотации к книге сказано: это «изустная побывальщина». Это – и сказка, и боевик, и роман о вечном: любви, выборе, Родине…

Сказку о Финисте в своё время написал (или переписал; Финист появляется ещё в сборнике Афанасьева) Андрей Платонов. Потом были фильм и пластинка по сказке Николая Шестакова (в детстве слушали с сестрой; сейчас подумал об этом и понял, что песни с той пластинки на музыку Шаинского помнятся почти наизусть). Там упор делали не на любовь, а на то, что Финист – защитник Руси от врагов; Картаус Рыжий Ус и всё такое.

У Рубанова – своя концепция Финиста. Произведение совершенно оригинальное (при сохранении некоторых известных сюжетных линий).

Это роман в трёх сказах, трёх монологах: глумилы (скомороха) Ивана; кожедуба, мастера по изготовлению боевых доспехов – тоже Ивана; и Соловья-разбойника, который тоже называет себя Иваном. Последний, по-моему, – самый интересный герой.

Сюжет не стану пересказывать. Сами прочтёте.

Неперископная глубина погружения автора (сценариста «Викинга» и «Софии») в эпоху и тему впечатляет.

Рубанов рассказывал, что, изучая древнюю русскую историю, сам овладел искусством изготовления кольчуг, кожаных доспехов… Отсюда – особая достоверность, масса деталей: «Кожа бубна от напряжения устаёт, даёт слабину — обычно её над костром нагревают, чтоб натянулась, и от этого по краям появляются трещины. Если вовремя не заметить и не смазать жиром, бубен пропадёт».

Вместе с тем автор не подделывается под старинную речь, хотя понятно, что лексика в романе особая (откуда, к примеру, взялось слово «требуха»? Читайте).

Стиль – узнаваемо рубановский, повествование стремительное, энергичное.

В то же время – афористичное («Если сильный народ станет помогать слабому — от такой помощи слабый народ не станет сильней. Сила только тогда идёт впрок, когда мы не получаем её в подарок, а обретаем сами»; или: «…тех, кто слагает песни про подвиги князей, всегда достаточно, а ты попробуй сложи песню про простого человека»).

Многое, кажется, сказано не только о прошлом, но о современности («— А вдруг это всё правда? Что говорят про этот город? Что резанские князья — нелюди? — Не кричи, — ответил Митроха. — Каждый князь всегда немного нелюдь. И княгиня тоже. От власти, от денег человек меняется. Сначала внутри, потом и снаружи. А ещё больше меняется, когда загораживается от народа и сидит за стенами. Живёт в уединении, в страхе, в раздумьях, за засовами, за охраной»).

Может быть, деление на прошлое и настоящее вообще условно? Всё едино, мы в главном – те же архетипические Иваны? «Против Коловрата не пойдёшь. Всё вращается, повторяясь бесконечно во веки веков. Ничего нового не существует, нет ни прошлого, ни будущего, нет времени, мир стоит на одном месте, непрерывно оборачиваясь вокруг единой оси», – говорит один из рубановских язычников.

Откуда мы родом, с чего начинались, во что верили, как жили? Вот вопросы, которые поднимает роман. Он, если угодно, социологический: описывает быт, верования, обычаи, законы дохристианской Руси…

Магический – но абсолютно реалистический по ощущению. Появление всяческой нежити столь же обыденно, как разбой или пьянка: «На берегу мужики били дубинами пойманную мавку (некто вроде русалки – В. А.). Она визжала, извивалась, молотила радужным хвостом и всё норовила уползти к воде; её молча тащили назад за зелёные волосы — и продолжали: деловито, без спешки, без злобы. Красные от натуги лица мужиков не выражали ничего, кроме усталости: по жаре дубиной особо не помашешь. Били по всем правилам, на месте поимки, всемером на одну; до нас доносился хруст ломаемых костей. Мавок, кикимор, шишиг*и прочую нежить нельзя умертвить, — они и так не живые и не мёртвые; но всегда можно измолотить, костяк порушить, свернуть шею, связать и вырезать на спинах и грудях руны смерти. Если действовать по правилам, то побитая мавка навсегда уходит из мест поимки, и за ней — все её подруги. Так что мужики с дрекольем, разбивая дубины о мокрое тело водяной женщины, делали полезное и важное дело, но всё равно — видеть мучения зелёной твари и слышать её отчаянный визг было нелегко, и мы налегли на вёсла… Когда бьют нежить — в этом нет никакой потехи, одна только печальная необходимость. Если не бить — нежить смелеет, селится ближе и ближе к людям, ворует сначала скотину, а потом и детей, и бывали случаи, когда целые богатые и многолюдные селитьбы целиком вымирали от нашествия; страшное дело».

Финист у Рубанова – нелюдь (не в уничижительном смысле), птицечеловек: «Я их никогда не видел. Только слышал старые байки. Это оборотни. Больше чем люди. Люди — и одновременно птицы. От них не бывает вреда». Нас эти небесные летающие люди называют «дикими» и «бескрылыми». Живут птицелюди на небе, в летающем, как свифтовская Лапута, городе Вертограде. Где, надо сказать, процветает своя – небесная бюрократия, пенитенциарная система и т. д.

Фантастический элемент? Да. Но, к примеру, у путешественника В. К. Арсеньева, которого никто не ловил на фантазировании (напротив: это образец честности и даже педантизма в описаниях), есть мемуар о том, как он на севере Сихотэ-Алиня встретил летающего человека. Китайцы и удэгейцы пояснили: «летяги» нередко встречаются в тайге, вреда человеку не приносят. Тот же Арсеньев, изучив легенды удэгейцев о «ганиги» – живущих в реке женщинах – на полном серьёзе писал: «Меня поразило в описании Ганиги сходство с русалками. Сходство не только общее по смыслу, но даже и в деталях. Может быть, русалки и Ганиги зародились где-нибудь в Средней Азии в древние времена. Отсюда они попали на запад к славянам и на северо-восток к удэхейцам». Удивительным образом сливаются предания народов славянских – и дальневосточных, живших изолированно друг от друга; опять же – китайские драконы и русский Змей Горыныч; может, роман Рубанова – никакая не фантазия, а особый вид реализма?

Один из героев книги – отец упомянутого Горыныча, собственно Горын. О нём говорят так: «…Если змей наш главный враг — мы будем с ним сражаться, но никогда не убьём. Если в плохое лето он кричит — мы приходим и стращаем его. Если, в хорошее лето, он молчит — мы его, наоборот, кормим. Мы его бьём, но не убиваем, он нам нужен; мы хотим, чтоб он жил дальше и дальше. — Лучше старое чудовище, чем новое, — сказала Марья. — Да, — сказал Потык. — Теперь ты всё знаешь».

Текст даёт простор для самых различных аллюзий и интерпретаций. Например, можно прочесть его и так: «Девушка Маша Кузнецова полюбила красивого приезжего лётчика, местным парням это не понравилось…»

Один из самых увлекательных, необычных, умных романов, прочитанных мной за время работы в жюри «Нацбеста».

Герой книги, «глумила» Иван Корень говорит: «Я боюсь одного: что мой рассказ не будет интересным. Если ты перестанешь меня слушать, отвернёшься, начнёшь скучать, зевать и думать о постороннем — это для меня самая страшная беда».

Не перестанешь. Не начнёшь.

*Интересно, что в ХХ веке «шишигой» прозвали внедорожник-грузовик ГАЗ-66.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу