Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2019

s

Работает Большое жюри. Публикуются рецензии.

читать

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Наташа Романова

Центр тяжести

Алексей Поляринов
Центр тяжести

Другие книги автора

В некотором царстве, прости господи, государстве

 

Автор А. Поляринов заварил увесистую и крутую в плане консистенции книгу под названием «Центр тяжести». Аннотация обещает нам «метароман», который «напоминает сложную систему озер. В нем и киберпанк, и величественные конструкции Дэвида Митчелла, и Борхес, и Дэвид Фостер Уоллес…» Причем последний назначается основным ориентиром:

«Главная наша проблема, как мне кажется, в том, что книги написаны так, будто в мире не существует Дэвида Фостера Уоллеса. Будто писатели не знают, что есть разные приемы». 

(из интервью автора сайту Bookscriptor.ru)

Ну, раньше, наверное, и не знали, зато теперь узнают. Сравнение с системой озер неслучайно: в первой части поиск куда-то запропастившегося озера двумя подростками как раз и составляет главную интригу.

Действие происходит в 90-е в доисторическую эпоху между совком и путинской эпохой. Для сегодняшних подростков описанные события и фон, на котором они происходят, это уже что-то вроде «Приключения доисторического мальчика», так как сегодня добывать огонь посредством трения и искать пропавшего брата без смартфона, бегая по улицам, – это примерно одно и то же. И вообще непонятно, зачем надо куда-то бегать и прыгать, если поисками можно заниматься, не отходя от компьютера. Ровесникам автора, которым в описанное время так же, как и героям, было лет 12, скорее всего, также покажется, что это не их время, а тоже некий далекий плюсквамперфект из жизни предков. Разгадка этого чудесного парадокса заключается в том, что первая часть, а это примерно полкниги, выполнена по лекалам советских приключенческих повестей для учащихся среднего и старшего школьного возраста. Там все как в правильных советских книжках: поиски объекта по карте, сидение в кустах, залезание в заброшенную водонапорную башню и в сортир через окно – то есть «позитивная» конвенциональная книжная подростковая романтика в рамках дозволенности, которой и должны заниматься положительные герои вместо чего-то запретного и даже порочного (как то: занюхивание бензина, битума, клея, курение, употребление полуторалитрового шмурдяка вроде «виноградного дня» и половые сношения с различными вариантами партнеров по степени нагнетания порочности). Все взрослые, о которых автор пишет с симпатией и теплотой – типичные олдскульные совки (включая, в первую очередь, маму, сочиняющую высокопарные графоманские «притчи») и могут вызвать сочувствие или хотя бы нейтральное отношение только у таких же привыкших к стереотипам обывал. Неудивительно, что и малолетний главный персонаж Петро – носитель такого же штампованного мышления:

«Да, но у сказки свои законы: какие бы странные вещи в ней ни происходили, у них должен быть смысл, хотя бы в рамках той реальности, в которой они происходят, должна быть мораль, они должны учить нас чему-то хорошему или предупреждать о плохом, понимаешь? – Но моя сказка будет учить людей хорошему. Она будет учить, что красть холодильники нехорошо».

Пошлая семейная драма, бытовуха, школьный буллинг, раздумья о смысле жизни, дружба и приключения – все вертится вокруг надуманной идеи о поиске «третьего озера». Пока что ничего другого не остается, кроме как считать это идею, не покоряющую своей новизной, «центром тяжести» первой части «мега», то есть, извините, «метаромана».

У тех, кто в возрасте героев был читателем советских детских библиотек, головы хоть и работают по-разному, но тоже устроены одинаково: они начинены, как стекловатой, однотипными сюжетами,в центре которых поиск кладов, мнимые тайны,которые хранят старые крепости и графские развалины, ловля шпионов, план побега в дальние страны,охота за редкой маркой и тому подобная выдуманная взрослыми дядями романтика, имеющая отношение к жизни ровно столько,сколько чучела в краеведческом музее к живым зверям, а пятидесятилетняя травести, задорным голосом изображающая юного озорника-пионера, к самому«озорнику», который, вместо того, чтобы рассуждать звонким голосом о тайне подводной лодки на дне океана,под водой на речке исподтишка пытается стянуть с девчонок трусы.

Это следование эстетическим, а главное, этическим традиционным канонам устаревшей приключенческой литературы классаD для учащихся младшего и среднего школьного возраста и создает эффект давно минувших дней: тем, у кого есть хоть минимальная способность к анализу текста, трудно представить себя на месте таких генномодифицированных, как картошка в магазине«Перекресток», персонажей позавчерашнего дня. 

Мать главного героя, чтобы легче было пережить семейную катастрофу(развод) пишет сказки и издает книгу с незапоминающимся названием«Путешествие камней». Некоторые из них приводятся в романе как аутентичные истории,которые призваны пробуждать в людях«доброе»: 

«Мама в своих историях делала упор на воображение и развитие души героя – ее притчи учили добру и храбрости».

Неудивительно, что после такой рекомендации оправдались самые худшие ожидания:

«Она дышала музыкой. Буквально. Нина родилась с особым даром – ее легкие, пропуская воздух, умели создавать мелодии. Когда она появилась на свет, акушер долго не мог понять, что происходит,– ребенок плакал, но вместо плача операционную затопила симфония, такая грустная и пронзительная,что все, кто находился в комнате,тоже разрыдались. (...) и даже ночью ее легкие сплетали из звуков дыхания новые симфонии и колыбельные».

Подобные истории, выдуманные мамой главного персонажа, повергают в тоскливое оцепенение,будто бы ты, без перспективы удалиться раньше срока, сидишь на лито где-нибудь в периферийной библиотеке или ДК, а там какой-нибудь его член с постным и унылым выражением лица третий час кряду скучным заунывным голосом зачитывает длинные описания природы из своего романа. А незаметно и тихо выйти, в смысле пропустить эти истории, нельзя:с самого начала автор рецензируемого произведения дает понять,что на них будет возложена некая серьезная задача, значит, ты можешь по своей лени и недомыслию потерять ключ к их решению. И вот все так и оказалось:истории или притчи из маминой«книги в книге» на самом деле задействованы по полной программе.На них возлагается не только роль связующего звена между частями произведения – эти сказки осуществляют«связь времен»и далеких друг от друга«миров».Они являются перекидным мостом между первой и второй половиной блокбастера, которая, по словам автора, вдохновленного собственным переводом романа Дэвида Фостера Уоллеса, не что иное, как«американский роман на русском языке». Но и этого мало. Поучительные притчи,полные морально-нравственного глубокомыслия,здесь призваны выступать в роли«скреп»в прямом смысле, то есть выполнять технические функции: не дать развалиться, как карточному домику, частям грандиозного замысла, под завязку перегруженного разноформатными фрагментами семейных историй,резонерскими монологами, декларирующими очевидные вещи, подробностями и репортами художественных акций, которые персонажи новых времен осуществляют в Москве в знак борьбы с режимом. Но это только одна сторона,техническая. Переместившись из прошлого в настоящее, сказки еще и выступают в роли, так сказать, «идейных» скреп: и вот уже московские художники-акционисты используют их сюжеты, а, главным образом, идеи в прогрессивном протестном искусстве, которое противостоит разгулу государственной власти:

«Потом были и другие работы: мы, например, запустили в прессе эту утку, что в одном из московских роддомов родилась девочка, которая плачет музыкой. В смысле дышит, дышит музыкой. Как в той, другой сказке из книжки, помнишь? Абсурд, но нам поверили. В такую вот эпоху мы живем, магический, прости-господи,реализм». 

Вот только эти сказки, на которые возложены столь серьезные идейно-композиционные задачи, могли бы вписаться, как родные, в закоулки бескрайних просторов«прозы.ру» и графоманских интернет-площадок, в названиях которых будет фигурировать либо пегас, либо парнас: в них, кажется, есть все, чтобы пополнить ряды образцовой добротной графоманской продукции. Высосанные из пальца сюжеты поражают своей высокопарностью и многословной тусклой невнятностью, а пафосная риторика достойна мотивационных пабликов в«Вк» и«Одноклассниках», где излюбленным приемом является использование безо всякой надобности заглавных букв,чтобы лучше мотивировать идти к Цели, бороться за свою Любовь и Счастье, изменить свою Судьбу, встретить своего Единственную Женщину, будучи при этом Настоящим Мужчиной, чтобы вместе шагать по Жизни навстречу Добру в Светлое Будущее. 

Вот суть одноименного с рассматриваемым романом рассказа«Центр Тяжести»: 

«Речь в нем идет… в смысле, там есть город, и сквозь него дует очень сильный ветер – Ветер Истории. И чтобы противостоять ветру,жители города ходят в специальное министерство – оно так и называется Центр Тяжести. Там им на голову надевают специальный шлем,который превращает их воспоминания в камни. Люди кладут их в карманы и так ходят по улицам города. Камни для них как якоря, они не позволяют Ветру Истории подхватить человека и унести в забвение». 

Это самый главный рассказ«книги в книге», недаром роман назван так же,а сама книга является связующим звеном со второй частью,где появляются новые персонажи, начинается новый виток событий и, соответственно, появляются« приметы нового времени»:словечки«круто», «папс», «косплеить», «няшечки», «блин», «типа того», «бла-бла-бла» и«забей»: «кормили на убой, как этих… ну… блин,неважно, забей».

Мало того, веяние времени не замедлило сказаться даже в вопросах гендерной толерантности: в отличие от зажатых и закомплексованных вчерашних совков теперь персонажи гордо и смело демонстрируют признаки нового прогрессивного сознания:

«ну, началась гормональная буря. За лето я(...) «отрастила»небольшую грудь, пережила первые месячные и первое сексуальное влечение – влекло меня не только к мальчишкам, но и к девчонкам. (...) Психолог маму успокоил:переходный возраст, фантазии такого рода – норма».

И вот эта юная красавица-спортсменка, с разбегу запрыгнув одновременно в середину книги и в период буйного гормонального пубертата, зачем-то в своей речи постоянно употребляет никак не свойственные молодежи слова-паразиты«как бишь его» и«прости-господи»:

«все тащились от Джокера. Его играл – как бишь его? – а! – Хитман Леджер»;

«он выглядел так, словно готовился к фотосессии для спортивного, прости-господи, бренда»;

«ходила в школу олимпийского резерва,занималась, прости-господи, синхронным плаванием»;

«казалось, я попала на какой-то, прости-господи, кастинг клоунов-панд, или типа того»;

«Я начала, прости-господи, вести дневник»;

«лицо ее морщилось, как, прости-господи,у шарпея»;

«какие там еще бывают сериальные, прости-господи, клише»;

«старая, ржавая телега,до краев наполненная отрезанными, прости-господи, человеческими ногами и руками.Точнее – их макетами, конечно»;

«сначала мы попали на какой-то тупорылый гангстерский, прости-господи, боевик»;

«Она говорила так: в авторитарном, прости-господи,государстве искусство неотделимо от насилия»;

О-о-о, ты даже не представляешь, как сложно было найти всех этих волонтеров, собрать в одном, прости-господи,месте и не спалиться при этом»;

«его пугала реакция властей и официальных,прости господи, представителей церкви»…

А вот не только речевые характеристики новых героев, но и конкретные приметы новых времен:

«В следующий раз я встретила его на вечеринке в честь Хэллоуина. Формат вечеринки: известные киногерои. В том году как раз вышел«Темный рыцарь» Кристофера Нолана,и все тащились от Джокера. Его играл – как бишь его? – а! – Хитман Леджер.Поэтому половина пацанов явилась на вечеринку в зеленых рубашках и с лицами, размалеванными маминой косметикой». 

«Я клоун Пеннивайс из фильма«Оно»! По Стивену Кингу! Неужели никто не смотрел? Крутое же кино! (...) О’кей, о’кей, братан, не кипятись. (...) Крутой костюм».

Ну, раз уж на арене появились адские клоуны и супергерои, а сами герои книги проводят время уже не внутри ржавых водокачек и не прячась в сортире у загадочных дедов в поисках разгадки тайны, а на косплей-вечеринке, пусть и напоминающей больше маскарад в колхозном клубе, мы понимаем, что события уже переместились в наше время. Теперь«современная молодежь» изъясняется более свободным языком: «твои родственники – милейшие люди,прям няшечки, но стоит им собраться вместе,и, сука, начинается шапито – цирк с конями»; «тут одни школотроны, никто не смотрел«Над гнездом кукушки».– Блин, но это же классика!»

Но так подчеркнуто примитивно изъясняются,в основном, именно«школотроны». У более продвинутых и лексика соответствующая:

«А что такое«вмонтировать пивандрия»? – спрашивал он. – Это значит«выпить пива», – отвечал я. – А«запоросячить дошик»?– Ну, это значит«съесть упаковку лапши быстрого приготовления». Так прикольно выражаться могут себе позволить всякие там примерные«няшки», а злодей, отрицательный герой, говорит иначе! Вот для кого, оказывается, приберег автор обещанные крепкие выражения, которые мы так долго ждали. И этот злодей, разумеется, знаете, чем занимается? Конечно же, цинично торгует наркотиками. При этом он наделен всеми возможными демоническими чертами. Именно так, если кто не знает, и должен выглядеть наркодилер-злодей, будьте бдительны: одет во все черное, «словно косплеит одного из персонажей«Матрицы», у него«геометрически-идеально подстриженная бородка и виски» – сразу видно- не наш человек! Картину довершают«смуглая кожа, иссиня-черные волосы,на шее серебряный крест, на запястье – золотые часы».

И вот этот негодяй«подсадил на травку» наивного рубаху-парня из Канады, приехавшего к нам изучать наш родной русский язык, довел его до попытки суицида(правда, неудачной), потому что от травки и от долгов у людей едет башня, что логично: ведь«травка»,как сразу раскусили наши проницательные русские ребята,до добра не доведет. Речь«подонка», как и следовало ожидать, изобилует жаргонными словечками и бранными выражениями, чтобы читатель ни на минуту не усомнился, что перед ним – антиобщественный элемент. Ну наконец-то: а то в аннотации к книге ко всем прочим пряникам и вафлям нас приманили особой вишенкой на торте: «Содержит нецензурную брань!» И до того в качестве обещанной нецензурной брани выступили слова(приводим их с пылающими от стыда ушами и закрывая лицо руками): «жопа» (в устойчивом сочетании«иди в жопу»),пару раз мелькнувшее слово«блин»,призванное обозначить«молодежный сленг»,и совсем уж разнузданное выражение«нахер надо». 

При этом, даже несмотря на«нецензурную брань», речевую характеристику данного персонажа трудно назвать удачной по той простой причине,что так не разговаривают ни«подонки»,ни«няшки», ни«школотроны». Сленг вещь тонкая,чрезвычайно быстро видоизменяющаяся, мутирующая и скоропортящаяся, поэтому во избежание пения мимо нот требует идеального лексического слуха и крайне осторожного обращения. А пока положительные герои собираются злодея«отвалдохать», тот тоже не остается в долгу:

«Так вы дружки этого долбоящера? Вписаться за него решили? Три мушкетера.Дай угадаю: Атос, Барбос и… – он ткнул пальцем в меня, – Хуй-знает-кто-с»

«а этот вот петушок-с-ноготок нахер приперся?»

«А, я понял,ты типа умный. Умная черепашка-ниндзя. Вы не мушкетеры, вы черепашки! Ты Донателло, этот бык Рафаэль, а он… эммм… Леонардо,и вы впрягаетесь за дурачка Микеланджело. – Он снова захохотал, радуясь собственной шутке;кажется, он был под чем-то».

«У меня экзамен через неделю – серьезная шняга,смекаешь? Я раньше другого камрада отправлял сдавать, но он… эмм… спекся».

Устаревшая лексика типа«отвалдохать», «камрад»,»долбоклюй», «долбодятел», «долбоящер», «шняга» и особенно в хвост и в гриву извлекаемые выражения, да еще и с предлогом«под» вместо«в» - «был под чем-то», «под дозой», «под веществами», «под чем-то другим»и тд наводит на мысль, что это не молодой злодей21 века, а какой-то лох неопределенного возраста из плохо переведенного покетбука,а сам автор недостаточно свободно владеет драг-терминологией. А для столь серьезной сверхзадачи как«роман воспитания», «стремительно»переходящий«в антиутопию с элементами киберпанка» (так позиционирует произведение лично автор)терминологическая точность важна не менее, чем работа с языком. Есть у романиста промашка и в базовом культурологическом понятии, ее я заметила уже не в романе, а в интервью, именно она объясняет многие промахи и в самом тексте.

«Да, когда ты молод,ты обязан вступать в конфликт со старшим поколением», – рассуждает писатель. –«Вставим еще один этап писательской трезвости: не бояться, что тебя будут ругать старшие.Они всегда будут ругать. Если ты согласен со старшим поколением, с тобой что-то не так. Ты сначала гордишься, конечно, если старшие тебя хвалят, а потом об этом задумываешься» (из того же интервью автора сайтуBookscriptor.ru).

В21 веке, если речь идет не о праздновании дня победы, а о культуре, употреблять слово«поколение» крайне нелепо. Музыку и литературу по поколениям пускай распределяют в тех распределителях,которым место в том самом антиутопическом государстве, из которого задрав штаны бегут главные герои. Среди ровесников героев романа условные90 процентов(на самом деле больше) толком не прочли ни одной книги и не в состоянии назвать ни одной музыкальной группы последнего десятилетия.Та же самая картина среди всего остального населения до«возраста дожития» включительно.В современном мире мышление и восприятие языка культуры или контркультуры(как и их неприятие), а также понятный обоим собеседникам неймдропинг определяет не«поколение»,а общий культурный бэкграунд и код, представляющий ценность для людей одной культурной формации, а не«младшего» или, наоборот, «старшего поколения», и возрастной ценз, как на сельской свадьбе,тут давно не работает. В этом плане при чтении романа я(в качестве читателя) в некоторых местах не вошла в резонанс с авторской сверхзадачей по той причине, что мне как представителю ничтожного процента той формации, чьи ценности на сегодня определяет культура второй половины нулевых, и человеку, близкому к кругу актуального искусства, речь героев показалась устаревшей и провинциальной, а потуги героев на акционизм – не отмороженным художественным трешем, призванным выразить свой протест против всего и поколебать устои, а пародией на него:

«Предводитель активистов, отец Пигидий стоял возле телеги с ампутированными руками и кричал,просто орал в камеру, как бешеный».

В идейном плане я одобряю сатирический образ отца Пигидия и со всем уважением отношусь к происхождению данной аллюзии,но на этой картинке(из-за ошибки в построении предложения) я вижу только попа с ампутированными руками, который стоит возле телеги и орет. А вы?

Идейная позиция героев, готовых бороться за свое счастье с государственным молохом, мне понятна и близка, и в этом я с ними полностью солидарна. Другое дело, что есть вопросы к автору в художественном плане. Например,любая«активная жизненная позиция»,не претворенная в художественную форму, превращается в вывернутые наизнанку массовые сми, в пропагандистскую риторику, где все наоборот,а пафос все тот же:

«государство все активнее вторгается в нашу жизнь(...) переписанные учебники истории, гонения на художников и прочие грязные следы казенных сапог внутри личного пространства граждан. Законопроекты все чаще начинаются со слова«запрещается».

(...) На неугодных журналистов все чаще нападают – их обливают зеленкой, йодом, фекалиями,бензином, бросались в них тортами,яйцами, оскорблениями. (...) 

«Это так странно(...) наблюдать за столкновением двух миров: в центре первого – личность, в центре второго – идея. В первом мире жизнь человека бесценна, во втором не стоит ни гроша. В первом мире любят ближних(родителей, детей, друзей),во втором – дальних(царя, пастора, национального лидера). В первом мире люди почитают конкретных личностей(писателей, ученых), во втором – абстрактных(Бога, вождя,традиционные ценности)».

Трудно с этим поспорить, кэп, но воображение рисует не героя киберпанктриллера,а выступление молодого карьериста на комсомольском собрании. 

Немаловажно, что жизнь и приключения центрального персонажа в обеих частях разворачиваются на фоне семьи – то есть это не просто театральный задник в балагане, а достаточно значимое для автора выразительное средство. Судя по всему, автор еще возлагает большие надежды на семью как ячейку общества, коль решает осчастливить своего достигшего половой зрелости героя ее созданием, невзирая на токсичные отношения с родителями, их пошлые разборки и эксперименты по«выращиванию гениев». К тому же писатель считает большим личным счастьем для героя женитьбу на бой-бабе среднеазиатского происхождения, тип которой характеризует грубое народное выражение«конь с яйцами».Вот так, к примеру, супруга встретила близкого друга семьи после восьмилетней разлуки:

«Первая встреча Грека и Оли прошла не очень гладко – она ударила его. По-настоящему.В челюсть. Звук такой, словно кто-то уронил кочан капусты на кафельный пол. Я встал между ними, схватил Олю за руку(...) Грек сплюнул на ладонь кровавую слюну,проверил языком зубы. – И я рад тебя видеть.– Восемь лет! – сказала она сквозь зубы.– О чем ты думал? (...) боже мой,какой же ты мудак! – Покачала головой.Весь вечер и всю ночь мы говорили – вспоминали прошлое,обсуждали планы».

Слабохарактерный муж при этом счастлив и доволен,становится отцом семейства и нудно резонерствует на тему новоявленного отцовства и воспитания, надоедая читателю повторением на все лады одного и того же«красивого» выражения«держать небо» в значении«оберегать», «защищать, «излишне заботиться». 

«(..) в первые полгода жизни сына у меня случались настоящие панические атаки. Когда я смотрел на него,совсем еще маленького, лежащего в колыбели,завернутого в голубой плед, я не думал: «Как же сильно я тебя люблю», я думал: «Боже мой, какой ты хрупкий, как же я смогу тебя защитить?» Отец однажды назвал мою мать Атлантом, держащим небо над моей головой(...)

А«держать небо»таки придется – а ну как вдруг через десяток лет случится страшное?Например, панк-рок! А то и рейв! Здесь одно из двух: или персонажа, пугающего перспективой панк-рока через десять лет, надо изобразить идиотом(это удалось)или автор сам разбирается в музыке примерно так же, как в драг-терминологии, даже хуже, если в2019 г. достает из шкафа все те же пыльные«субкультурные» пугала, которыми средства массовой информации стращали его родителей,бабушек и дедушек. 

«Посмотрим, – сказал я, – как ты запоешь, когда Леве стукнет тринадцать, он проколет уши-ноздри-язык, начнет хлопать дверью, слушать панк-рок и подхватит трипак от случайной знакомой на рейв-вечеринке.»

«Уж лучше панк-рок и серьга в ухе, чем сломанная психика и полное отсутствие доверия».

А что лучше – допустить оплошность в плане музыки или в плане литературы? Автор«Божественной комедии», прошу заметить, в русской транскрипции не«Альигери», как диктует по буквам один из персонажей, а все же Алигьери,хотя это, на мой взгляд, менее досадная промашка, чем с«панк-роком»:

«Как его там зовут? Алигери? Гриша произносит по буквам: – А. Л. Мягкий знак.И. Г. Е.Р. И. – Алигери?– Нет, не совсем. Мягкий знак после«л». В течение минуты вся съемочная группа хором пытается научить кандидата правильно произносить фамилию итальянского поэта, но – тщетно».

Сюда еще надо добавить трепетное отношение автора к чтению«классической литературы», которое является для него, в отличие от нас,значимым и определяющим культурный и писательский бэкграунд:

«Ты начинаешь(...) читать классиков – это стволовые клетки литературы. Человеку, который не прочитал Толстого,нечего сказать миру, у него выйдет Сесилия Ахерн какая-то» (все из того же интервью).

Сравнение классики со стволовыми клетками здесь уместно. Инъекции стволовых клеток успели уже много кого умертвить, так же точно они могут работать и в отношении литературы – делать ее мертвой. Роман«Центр тяжести» вполне оправдывает свое название – перегруженная непосильными сверхзадачами, слепленная из устаревших образцов и нагромождений банальностей книга является тяжелым чтением в самом плохом смысле этого слова.

 

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу