Сергей Коровин

Не кормите и не трогайте пеликанов

Андрей Аствацатуров
Не кормите и не трогайте пеликанов

Другие книги автора

Ацвацатуров и его пеликан

Да простит нас Великий и ужасный — царство Ему небесное — Виктор Леонидович Топоров, который часто при анализе текста анализировал и фигуру, структуру, кубатуру, степень вменяемости автора текста, чтобы определить причины появления на свет конкретного опуса у конкретного писаки, но в случае с «пеликаном» нам ничего не остается, кроме того, чтобы последовать его примеру потому, что имя, фамилия и отчество главного героя, рассказчика, буквально совпадает с тем, что указано на титульном листе в качестве автора. Что ж, видали мы и такое, - прустовский прием, - автор просто наворачивается. Мы готовы его послушать, раз уж он пришел, и готовы выслушать его запрос, как это называют психоаналитики. Но рассказчик начинает повествование не с объявления того, что его беспокоит, а с путешествия в Лондон, куда он был вызван какой-то Катей для плотских утех. Баба эта — обычное мурло, - жопа, как луна, здоровенные титьки и накаченные губищи — называется певицей. Кстати, за все время (если это можно назвать действием) мы так и не узнаем, что она где поет, в смысле, виляет жопой, распевая попсу или притопывает под гармонь «валенки, валенки», или под сводами Грандопера блещет бельканто, остается неизвестно. И вот тут мы в первый раз поднимаем ухо: стоп, автор просто не знает материала, - он не видел живьем ни одной настоящей певицы, в каком бы жанре она ни выступала. Потому ему невдомек, что их мир ничего общего с внешним миром не имеет. Он считает, что певица это та обычная баба, у который есть продюсер, который,  как сутенер, подкладывает ее под кого надо, указывает куда надо, ведет бухгалтерию, составляет репертуар и т. п., а в остальном она свободна, как птичка. Как бы не так! Певица похожа на бомбардировщик, которому для даже просто полета мало одного летчика в кабине, ему, чтобы подняться в воздух, нужно еще сорок, если не больше человек самых разных специальностей, а для боевого вылета — еще сорок, и все его существование проходит под их круглосуточным наблюдением. Так и это блядовье с надутыми губами. Короче, учи матчасть, доцент. Впрочем, рассказчик доцент тоже сомнительный. Вы где-нибудь видели препода, который, отправляясь в какой-нибудь путь, не взял с собой ни одной книжки, ни одной рукописи, и ноутбук не взял, то есть, вообще с пустыми руками? И не увидите, потому что это штучная фантазия автора, выкопанная им указательным пальцем из собственного носа вслед за мнимой певицей.

Нет, есть кое-какие выученные уроки типа топографии и истории Лондона (еще в школе, наверно, и не забыл). Или кафедра в университете, - чувствуется, что бывал, присутствовал и ненавидит эту гнусь. А тамошние персонажи — паноптикум, - очень реалистично, хоть и бессмысленно. И Виктор Леонидович сей момент снисходительно бы отметил потому, что и сам сию мерзость ненавидел. Дальше что? Дальше бабы, а вот с бабами у рассказчика  полный просак. Он знает только, что если у кого-то в наличии спереди титьки и сзади жопа, то это баба, и не спорьте. Так вот, в тексте он имеет одну за другой трех, оснащенных таким образом существ, если не больше. Во всяком случае дает понять, что так и было. Однако, если идея обладания бабой претендует у рассказчика на роль доминирующей — других-то нет - то отчего ни один из осуществленных койтусов не становится фабулообразущим моментом? То есть, эксцесс ради эксцесса и все, что ли? Хорошо, скажем мы, тогда где сладостные подробности, пикантные реплики типа «О! Да-а! Да!», бурные оргазмы? Где? А нигде, - постельные сцены начинаются расстегнутым халатом (платьем, блузкой и еще чем-то) и этим же заканчиваются.  Возможно, это следование рассказчиком традиции целомудренного бесстыдства русской литературы века Толстого с Достоевским, мол,  если графиня сжимает подол зубами, то читательницы заливались краской, а читатели засовывали руку в брюки. Вот и рассказчик, похоже, предпочитает в одиночку наслаждаться  воображаемой картиной пафосного пыхтения трудящегося джентльмена и особой серьезностью его леди приветливо разверзшей ему навстречу колени. Лицо ее в эти мгновения особенно прекрасно, жаль, что мы так и не узнаем, что происходит в этой сцене с ее знаменитыми губищами? Растекаются ли они по всей морде от удовольствия, складываются ли в трубочку, обсасывая воображаемую залупу или складываются в ироничную кривую ухмылку привычного женщине ожидания окончания возни у нее между ногами? Отстаньте! Какое любование ухмылками там или еще чем? Главное получено: титьки, жопа, - больше настоящему закоренелому онанисту ничего не требуется. Далее молчание, далее только глубоко интимные переживания эякулирующего задрота, о которых, как уверяют специалисты сексологи и психиаторы, они, как правило, не распространяются. Представляете: просто заходит, расстегивает одежду и на тебе! И вторая — американка какая-то, и третья с валокардином тоже расстегивает!

Вот, спрашивается, какой из  этого может получиться  национальный бестселлер?

Действия никакого нет, - герой куда-то поехал, приехал, вот и все. Поступков никаких не совершает, целей никаких не ставит и уж подавно ничего не достигает, тайн ужасных никаких не открывает, испытаниям никаким не подвергается, силу духа и силу воли не являет (однжды правда не за то проголосовал и считает себя уже чуть ли не диссидентом), нравственно не терзается, ни в чем не раскаивается. Делает, правда одной шлюхе без конца конструктивные предложения, пока ей не надоедает и она не объясняет ему их абсурдность. Ну, какой из него герой? И вообще, у рассказчика должен быть мотив его повествования, иначе какого черта он плетет нам эту околесицу, - с чем-то из ряда вон выходящим, потрясающим, чарующим он должен столкнуться или хотя бы стать свидетелем, чтобы под этим впечатлением  спешить поделиться с миром или хоть с каким-нибудь собеседником подобным счастьем или недоумением. А тут в чем очарование? Перед нами всего лишь хроника невезухи какого-то затурканного рахитоса, которому ни сопереживать, ни сочувствовать категорически не хочется, как мухе,  деловито перелетающей с одной гнилой кочерыжки на другую в помойном ящике зеленной лавки. 

Автору же мы возьмем на себя смелость заметить, что вообще-то надо совесть иметь, - размазать жидких соплей на три с лишним сотни страниц под видом художественной прозы - вершина свинства и безнравственности, это как портить воздух в чужом автомобиле.  Публиковать же подобные каля-маля издатель может из каких-нибудь глумливых соображений, и это его дело, - может, он хочет, чтоб все со смеху усрались, а на такую штуку и денег на жалко. Пусть, мол, увидят и на ус намотают, что не всякий читатель может сделаться писателем по собственному хотению и щучьему велению, что без искры божьей нет художника, а есть просто некий примитив, копающийся у себя в носу, и строящий из добытого всякие сооружения и фигуры вроде неприкасаемых пеликанов.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу