Смотреть трансляцию

Анна Матвеева

Пароход в Аргентину

Алексей Макушинский
Пароход в Аргентину

Другие книги автора

Алексей Макушинский "Пароход в Аргентину"

НЕ ХВАТАЕТ ПЛЮСКВАМПЕРФЕКТА

Одни книги читаются без усилий, другие заставляешь себя читать. «Пароход…» – из второй группы, но это вовсе не плохо – многим нравится преодолевать сложные дистанции, почему бы и нет? Как выразилась одна посетительница видеопроката: «Дайте мне такой фильм, чтобы подумать!» Ну, а тут целая книга – чтобы подумать и, если сможешь, догадаться, зачем она была написана.

Роман Макушинского успел собрать неплохую прессу, отметиться в финале и получить «приз читательских (!) симпатий» премии «Большая Книга». Пересказать, о чем здесь идет речь, довольно трудно, потому что сюжета здесь как такового нет, и как этакого – тоже. Главный герой романа, жизнь которого описывает нам другой персонаж, невольный исследователь чужой биографии и резонёр – эмигрант и архитектор Александр Воскобойников (он же – Александр Воско). Я, грешным делом, решила, что прототип и в самом деле существовал – но нагуглила лишь его тезку, тоже, впрочем, архитектора – Александра Николаевича Воскобойникова, автора проекта торгового комплекса «Перекресток» в Курске. По-моему, очень милое совпадение, которое смог бы оценить по достоинству Воскобойников выдуманный, собиравший, как следует из текста, коллекцию подобных случаев. Вообще, писать об архитектуре, как, впрочем, и о живописи, – дело очень сложное. Представить при помощи слов картину (дом, улицу, фонарь, аптеку), так чтобы читатель сказал: «Как живая перед глазами стоит!», способны очень немногие – даже если тот, кто находится «по ту сторону книги», в курсе, чем отличается Ле Корбюзье от Миса Ван Дер Роэ и Фрэнка Ллойда Райта. Вообразить проекты Воско невозможно, потому что вместо того, чтобы видеть их за словами, читатель видит здесь одни только слова, из которых составлены беспощадно длинные предложения. Вот, например:

«Послевоенных фотографий всего этого мне не удалось разыскать, а вот на официальных, черно-белых, в трагически-вагнеровских тонах выдержанных нацистских снимках конца тридцатых годов сохранившееся до сих пор главное здание, теперь кажущееся довольно скромным, даже почти уютным, выглядит торжественно и ужасно – типический продукт той псевдоклассической, на самом деле варварской архитектуры, которая в это позорное десятилетие (a low dishonest decade, по незабываемому выражению В.Х. Одена…) не ограничивалась, удивительным образом, счастливыми странами, подвластными усатым и усатеньким гениям, хотя именно там, разумеется, достигла высшего своего совершенства, своего акме и апогея, – продолговатое, под высокой крышей, двухэтажное здание, с квадратными, мелкими, непоправимо напоминающими тюремные, окошками на первом этаже и столь же отвратительно однообразными, вытянутыми вверх – на втором, с пятью арками по фасаду, под одной из которых можно разглядеть стыдливо прикрытую каким-то что ли, щитом дверь – в никуда».

130 слов. А вот еще:

«Я замотал шарф вокруг шеи и собирался надеть пальто, когда он вдруг схватил этот шарф за оба конца, повалил меня на пол и молча, своими сильными, с отчетливо выступавшими костяшками пальцев руками принялся затягивать у меня на шее петлю, так что, уже задыхаясь и почти теряя сознание, я очень ясно видел, навсегда запомнил его склоненное надо мною, с прыгавшей прядью и безумными, злыми, смеющимися глазами лицо, и вскоре после этого я перестал ходить в спортивную секцию, чуда не случилось, Обломов остался Обломовым, но самым поразительным кажется мне теперь то, что в свои тогдашние двенадцать лет я как будто и не слышал о теракте во время этой Олимпиады, не могу, во всяком случае, вспомнить, чтобы слышал о нем тогда, рассказывал я Пьеру Воско, то ли потому, что советская пресса вообще говорила о нем вполголоса, впрямую одобрить его не решаясь, но и осуждать не желая – все-таки палестинцы были закадычные друзья всех советских людей, рабочих, колхозников и трудовой интеллигенции в придачу, а израильтяне по определению плохие, вообще евреи и даже, по большому счету, жиды, – то ли потому, что меня это просто не интересовало, а интересовал только бег, прыг и скок, что, впрочем, маловероятно, поскольку, кажется мне теперь, в двенадцать лет я был куда более политизирован, чем в двадцать или, например, в сорок пять, и тогда же, например, или незадолго до того случившийся уход американских войск из Вьетнама спровоцировал меня, все в той же патетической раздевалке, на антисоветские высказывания, исполненные горячей до слез любви к империализму и американской военщине, на что мой будущий душитель, тряхнув косой прядью, пробурчал, обращаясь ко всем прочим полуодетым участникам сцены, что он в мои годы заботился только о том, где взять девять копеек на мороженое, а вовсе не о судьбах Вьетнама, Лаоса или Камбоджи».

285 слов. Даже компьютер деликатно сообщает: «Слишком длинное для грамматического разбора предложение. Вероятно, оно трудно и для восприятия. Попробуйте разбить его на несколько более коротких». Мнением компьютера, впрочем, можно пренебречь: жмешь «пропустить», и всё забыто. А вот читатель – если он упорный, и, к тому же, в Большом жюри, продолжает грести по волнам чужой памяти – плыть в Аргентину, то есть, к финалу романа. Он вынужден, поминутно встряхивая себя, вчитываться в эти длинные, длинные, длинные предложения и праздновать конец главы, как заслуженный привал в трудном походе… Тем временем, герой романа – тот, что рассказывает нам о жизни и судьбе Александра Воско, – сетует в скобках на то, «как в русском языке не хватает все же плюсквамперфекта».

…Когда мне было девятнадцать лет, я написала повесть, где было много цитат, явных и скрытых, многие – на немецком, кое-что на французском. В общем, «надела всё лучшее сразу» – и показала этот свой опус известному уральскому поэту.

– Начиталась ты, конечно, не слабо! – признал поэт, уважительно возвращая мне рукопись.

Больше он ничего не сказал.

Вот и я, пожалуй, ничего больше не скажу о романе Алексея Макушинского. В конце концов, как говорит сам автор устами героя: «Есть особенная поэзия индустриального пейзажа, к которой не все чувствительны». Вероятно, найдутся читатели, чувствительные к грандиозной грамматической индустрии автора «Парохода в Аргентину». Скорее всего, среди писателей. Есть ведь литература для читателей – и для писателей. Это тоже нужная цеховая прослойка: писатели для писателей. Им-то и не хватает плюсквамперфекта.

Хотя почему, собственно, не хватает? В любом языке, кроме морфологии, есть еще лексика и синтаксис, так что «предпрошедшее время» события передать по-русски совсем не трудно. Без плюсквамперфекта.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу