Елена Одинокова

Сияние

София Синицкая
Сияние "жеможаха"

Другие книги автора

Азъ читахъ а не можахъ въсприимовати лествичное остроумие сие

Я полагаю, у Софии Синицкой есть немало поклонников, пишет она умело, мастеровито, витиевато, с юморком, с огоньком. Сразу видно, что автор молодой, энергичный, любит волшебство и куски чужих книг.

Начало книги абсолютно невозможно воспринимать в силу сбитости, слепленности, сконструированности, искусственности текста. В голове не складывается четкая картина происходящего, персонажи при чтении не оживают, текст напрягает и раздражает, в нем нет визуализации, проще говоря, в силу его словесной избыточности.

«О дружбе с Миронычем Гриша никому не говорил, о ней знали лишь охранник Копытов, жена Мироныча, которая часто ездила лечиться, домработница Телятникова и Маргарита Афанасьевна Полутень.

Маргарита Афанасьевна была балериной, Сергей Миронович называл её «моя лебёдушка». Однажды Гриша, забытый в комнатке-мастерской, слышал, как сцепились в любовной схватке Полутень и партийная шишка. Звенели стёкла книжных шкафов, за ними вздрагивали Пушкин, Толстой, Карамзин, Ленин, Шопенгауэр, Ницше, Деникин, Гитлер и поэты-акмеисты, шкура белого медведя ревела от ужаса, а Гриша не знал, как незаметно проскользнуть в прихожую и выбраться из неожиданной засады».

Я тоже не знаю, как вырваться из этой засады. В этот момент мне уже хочется отложить книгу.

Повесть «Гриша Недоквасов» рассказывает о пионере, который становится свидетелем убийства своего взрослого друга, очень похожего на Кирова. Да это и есть Киров. Пионера и шофера Копылова обвиняют в убийстве. Вы спросите, какой во всем этом мессидж? Это постмодернистская деконструкция историй об убийстве Кирова и вообще прозы о сталинской эпохе/сталинской эпохи. Ближайший аналог тут, я считаю, вовсе не Хармс, а «Хрусталев, машину!» Фантасмагория, абсурд с нечленораздельными выкриками, звоном фарфора и беготней непонятно куда непонятно откуда.

«Гриша вспоминал Мироныча: «Не было террористической организации. Был псих, были женщины, был театр. Всё переврали. Было волнение души и кружка Коновалова, рыдала красавица Полутень. Мироныч любил театр и умер таинственно и театрально. И ведь психа того не нашли, даже не искали. Выстрелы в Смольном придумали. Тюрьму на полстраны построили». Затем Гриша с дистрофиком Петей Мотовиловым отправляется в лагерный детдом на культурно-воспитательную работу (показывать дефективным детям веселые кукольные спектакли).

Вероятно, какой-то читатель настолько увлечен биографией Кирова или, как в случае с «Номахом», биографией Махно, что подобные фальсификационно-исторические постмодернистские вундервафли воспринимаются им на «ура». Я не этот читатель. Мне не интересны тайны убийства Кирова и вагины Лили Брик. Я полагаю, уставшее сознание человека эпохи постмодерна вряд ли способно воспринимать большие дозы такой прозы. Сложно сказать, что больше раздражает — кондовое, без тени юмора, повествование Замшева или такой шутейный тон рассказов о сталинских репрессиях и лагерях. Думаю, раздражает уже в принципе это постоянное заигрывание с трагедиями прошлого и с чужими книгами. Раздражает мешанина из Германа, Олеши, Стругацких, Хармса, и Платонова. Раздражает избыток сталинизма в этом сезоне. В конце концов, в мире есть много прекрасных вещей, не относящихся к сталинской эпохе. И автор мог бы писать о них, радуя читателя.

За жалостной историей Гриши следует еще более жалостная история детдомовской нянечки Брони, у которой репрессировали папеньку, а потом и вовсе сгноили семью из-за трех колосков. «Бронины воспоминания о переезде были совершенно фантастические: в лесу она заболела и видела вокруг себя не людей, а картинки из книжки про научные изобретения. Настоящие люди валили деревья, складывали их длинным шалашом, сверху закидывали лапником, песком и снегом. Броне же казалось, что всю эту работу делает спрыгнувший со страниц детской книжки ловкий робот Топотун, друг мальчика Толи в белой майке и синих трусах. Ещё к Броне приходили большевик Том Сойер и его злая толстая тётка».

Повесть с названием, которое зачем-то отсылает к Эдгару По, также радует умело сбитым постмодернистским текстом. Здесь тем же милым, шутейным тоном автор рассказывает о блокаде и о лагере времен Великой Отечественной. Голодные зэчки в целом милые и душевные женщины. Блокадные дети в целом симпатичные, как и удав Машенька, которого подарил китаец И-Тин. Для справки, И — это фамилия китайского режиссера, а Тин-хун — имя.

Типичная блокадная сцена: «Потеряв терпение, Машенька вцепилась Крупову в кисть руки, инженер в ужасе рванулся, загнутые назад Машенькины зубы сильнее впились в потную плоть. Анна Ивановна принялась лить змее на голову водку, обожгло глаза, Машенька ослабила хватку, Крупов вырвался и убежал. Он был обижен – благодаря ему Цветковы не умирали, он отдавал им почти всё, что имел, и вот она, награда. Машенька тоже обиделась – повреждённые глаза стали хуже видеть, вот она, женская солидарность». Что-то это неуловимо напоминает, то ли норковый батон, то ли комедию «Праздник» о курах в блокадном Ленинграде. Мне сложно воспринимать блокадное и лагерное волшебство, оставлю это иногородним критикам, которые более толерантно относятся к постмодернизму, магическому реализму, недобитым скоморохам, курице, удаву и блокадному батону. Не хочется обижать доброго, позитивного человека Соню. В целом, конечно, радует, что в обществе складывается более легкое, светлое, сказочное и позитивное отношение к блокаде, проклятому сталинизму, победе США над гитлеровской Германией и пр. А то в восьмидесятые дети на школьных утренниках стояли как на похоронах, твердя: «Не забудем, не простим». Давайте подальше от совка, поближе к Нетфликсу, понятнее для подрастающего поколения.

Писателям военного времени не хватало мира и веселья, современным писателям не хватает войны и страха. Вудхаус продолжал шутить в лагере для перемещенных лиц, Булгаков, Зощенко и Хармс смеялись под гнетом сталинизма, а Туве Янссон придумывала своих смешных и милых существ в условиях кошмара Второй мировой. «Лестничное остроумие» Синицкой на их фоне как-то не очень. Как и кукольный спектакль Гриши с усатым Кобой. И всякие прочие «Лабиринты фавна», где детская фантазия переплетается с историческими событиями, которые автор никогда не видел.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу