Смотреть трансляцию

Леонид Немцев

Тайный год

Михаил Гиголашвили
Тайный год

Другие книги автора

Бенефис Языка

Михаил Гиголашвили – очень обаятельный писатель. Есть блестящие драматурги (драматургия проявляет себя и в прозе), и здесь он близок к Гоголю, Островскому, Бальзаку, да и к Шекспиру тоже. Когда служение языку – это программа, мы всё равно видим самого говорящего за каждым его словом. У Гиголашвили язык предстает в блистательном и телесном облике и говорит, прежде всего, о себе.

От романа «Тайный год» нельзя оторваться именно потому, что это представление Языка. Это театр одного актера во множестве обличий. Он говорит Иваном Грозным, его слугами Прошкой и Ониськой, Родей Биркиным, опришней и наемниками, но это сам Язык. Если пытаться проверять, насколько он аутентичен, то мы сразу заметим, что автор подробнейшим образом представляет себе все документы, связанные с эпохой Ивана Грозного, его указы и послания, что Переписка с Курбским здесь развернута в цитатный ряд. Но понять это – мало. Язык вбирает в себя весь последующий опыт, он пухнет, ширится, это и язык петровских газет, и язык раёшного стиха и ярморочных зазывал, и язык русских историков, и фольклорная игра Лескова, Ремизова, Цветаевой, Добычина, и язык уголовников 90-х годов (хотя язык всегда имеет корни, а у арго часто корни уходят в страшную архаику). Впору было бы ловить автора за руку, но при этом вам придётся увидеть, как Язык продолжает расти, он наваливается на вас, он перестает быть на что-то похожим, это уже фантастический небесный объект, который превышает все наши исторические претензии.

Михаил Гиголашвили создал эпос о Языке-Гаргантюа. Разум Ивана Грозного ровно настолько болезнен и настолько пронизан сверхсознательным ясновиденьем, что формирует такие речевые пласты, которые ещё не имеют аналогов. Это речь, конечно, стилизованная, при этом азартная и гипнотическая.

«Нет больше опришни! И слово такое настрого запрещено! А кто скажет — тут же язык с телом врозь! Пусть земщина из пепла восстаёт и строится, а он будет жить тут, в матушкиных угодьях, вдали от вельзевуловой Москвы — простой слобожанин, княжонок Иван Васильев с чадами и женой Анюшей да с убогими приживалами и юродами. И без греха дни свои закончит. Что ему в миру? Одна мотовня, болтовня трескучая, суета и маета, распри и расплюйство! Уйти скитником — и душу спасти! Ведь и так получернец, в Кирилловом монастыре у владыки рукоположения просил — и получил, вместе с именем Иона и обещанием принять в обитель, когда жизнь мирская опостылеет и до ручки доведёт».

Весь роман – поток сознания самого Языка. Нельзя сказать, что всё выдержано до конца. Язык блестяще изобретателен в первой части и к Эпилогу больше переходит на танец, состоящий из угроз, недомолвок и восклицаний. Очень красиво смотрится противопоставление предельно энергичной речи персонажей и холодного голоса «от автора».

Обещанная тайна царского «отпуска», когда на престоле в 1575 году оказался султан Ногайской орды, потомок Чингисхана Симеон Бекбулатович, объясняется всем ходом романа тоже довольно избыточно. Иванец Васильев что-то бормочет и о сладости ухода от дел (ему надо часто принимать горячие соляные ванны), и о перекладывании внешних государственных долгов с себя на «московского царя» (зиц-председательство), и о успокоении бунтарства, и о запутывании злобных соседей, и о волхвах, напророчивших смерть опять-таки «московскому царю» (на молебне якобы выпустят ядовитую стрелу в государя), и о тайной подготовке новой волны террора, и о проверке Божьей воли. Это не шахматная партия, а сеанс одновременной игры. Мистика пророчеств, смешавшись с царской психопатией, преобладает в этом путешествии во времени.

Кстати, даже аннотация намекает нам, что, отправившись в прошлое, мы будем думать о событиях XXI века. С этим всё понятно. Не бывает исторического романа, к тому же о Вожде, в котором бы не борзела дума юродивая о статной фигуре царя вообще, царя по существу, нашего царя. Если «Петр Первый» Алексея Толстого, сам по себе роман достойный, тем не менее адресован некоторым положениям сталинской власти, как и фильм Сергея Эйзенштейна, то в случае с Гиголашвили мы имеем дело не с историческим оправданием или учёным и психологическим пояснением, а с чем-то принципиально иным. Мягко говоря, это трудное зелье для оголтелых патриотов.

Любопытна и потрясающе умна линия великих поступков царя Ивана. Вот здесь всё достойно благолепного внимания. Мы же помним, с какой болью Пушкин намекал царю Николаю: отпусти их, помилуй! Хочешь показать величие – отпусти! Пушкин постоянно говорит «в надежде славы и добра…» и, разрабатывая свой образ Петра, наставляет, что настоящая слава в том, чтобы царь был «в памяти незлобен». В «Капитанской дочке» Екатерина тоже исполнена подлинного человечного благородства, когда выслушивает Машу Миронову и милует «изменника». Когда писатели обращались к образу великой личности, то, по аналогии с античными книгами Светония и Плутарха, создавался свой «агиографический» канон. Величие нельзя игнорировать, но оно опирается на подлинные поступки: примеры благородства, служения высшим целям, свидетельства избранничества меж людей. Наверное, канон этот иссякает где-то на истории Честного Эйба. В XIX веке появляются правители, настаивающие на своей частности и даже обыденности. Даже романтические странности Людвига Боварского уже не касаются его политического поприща. Наши Второй и Третий Александры, хотя и были устойчивы в вопросах политики, но делают ставку на уютную частную жизнь. И всё-таки остаётся великий способ показать благородство высокого лица: это умение прощать, так как милосердие на самом высшем уровне реализуется как Божественный закон. Конечно, таких историй, как с Наполеоном, который навещал солдат в лепрозории, ожидать не стоит. Но благородство главного лица – это… когда-то… было важно. Если бы древнему греку, например, задать вопрос, считает ли он Сталина великим правителем? Было бы интересно. Он спросит о доблести этого лица, о благородстве и милосердии. А без этого как-нибудь можно поговорить, у нас таких критериев нет? Представьте, какими глазами посмотрит эллин. Для него это даже не качества правителя, а те качества, которые отличают свободного человека от раба.

Царь Иван у Гиголашвили проявляет бездумную доблесть. Конечно, это тот самый человек, который наслаждается четвертованием князя Казарина (за взятку) и просит помедленнее, устроил выкидыш царевне (за то, что не встала при появлении свёкра), заодно задев по виску своего первенца, а вместе с Бомелием развлекается, травя бояр через свечи или одежду. Но тут появляются сцены, когда царь был ограблен в полутьме града, а, найдя виновного, милует его, как царь (правда обязует при этом киркой вычищать замерзший нужник в поисках выброшенного зуба Антипа Великого); ребенок попадает в пасть тигру и царь самолично спасает сорванца. Есть в этом что-то от сознания высокой обязанности, от исполнения высшей воли. Это сцены, без которых речь о царе была бы не убедительной, это была бы как будто речь о наспех выбранном слишком простом смертном.

Очень интересны линии со снежным человеком, Владом Дракулой, разбойником Кудеяром (что с персидского переводится как «друг Бога»). Драматургический принцип соблюдается в том, что события обсуждаются или о них рассказывается. Это хорошо будет смотреться в театре (отменно хорошо, такой образ государя – мечта и для режиссера и для ведущего актера труппы) и совсем ни к чему снимать фильм.

Можно ли объективно взвешивать, в чем проявилась новость в историческом ракурсе? Новости нет. Иван Грозный – на царстве он или в кресле премьер-министра – определяет государство, является центром, вокруг которого всё выстраивается. «Государство – это я!» Наверное, ставится вопрос, что такая модель образа правителя слишком архаична. Но сам народ – весь, как Жанна д’Арк, способен определить, кто у нас начальник партии, даже если он переоделся и отступил в сторону. Архаична не политическая система, а само сознание. Именно оно не «отпускает» царя с царства, в чем и удалось убедиться взбалмошному, скоморошному, полифоничному, неописуемому и великолепно придуманному Ивану Грозному.

Роман «Тайный год» надо читать обязательно ради живых эмоций, ради живой литературы, в которой много кавказкой отваги и воображения, ради потрясающего филологического опыта. Трудно представить, как эту книгу можно перевести, но то, что она появилась на русском языке – большой подарок русской культуре.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу