Анна Жучкова

Сестромам. О тех, кто будет маяться

Евгения Некрасова
Сестромам. О тех, кто будет маяться

Другие книги автора

Евгения Некрасова «Сестромам»

Огромного таланта писательница Евгения Некрасова.

«Сестромам» – её ранний сборник, разгонный. Поиск стиля, полигон форматов. Начало книги – настройка. Так оркестр разминается перед концертом: скрипка свое пиликает, виолончель свое.

«Павлов» – охранник автостоянки нехило приложил за что-то сыну. По его понятиям, ради порядка. Мужчина ассоциирует себя с охранным псом, и эта зарисовка – одно развернутое сравнение: муж – пес, жена – сука, сын – сучонок, договорились-снюхались, черная рифленая пасть, сторожить, будка, пошевелил носом и почуял запах, оскалился. Сын ему в ответ – попытку самоубийства. И ходит человекопес, мучается виной. А кто виноват – не поймет. Вроде всё правильно сделал. А жена третий день не кормит. Рефлексы у него есть, а рефлексии нет. Поэтому рассказ так и называется.

«Лакомка» – чудесное путешествие в детство, вызванное старческой деменцией. Работа с деталью. Старушка помнит детство выборочно, яркими штрихами, на них и сосредоточено внимание рассказчика: розы на мамином халате, голубая палатка с мороженым. И, конечно, солнечный свет, заливающий детство. Когда помутнение проходит – мир гаснет, сереет. И где тогда настоящее: в мире внутреннем или внешнем?

«Поля» – работа со звучанием и внутренней формой слова. Уплотнение и усиление реальности через понимание слова как скатерти-самобранки, развертывающейся в культуру, коллективное бессознательное, прошлое и будущее. «Поля-полина-поленька-поле!!! Поля — она поле, она вселенная, с которой до бесконечия хорошо. Глубина в поле, ширина в поле», «Женя-женечка... удавка для уда».

В этих эскизах, до рассказа «Сестромам», особого смысла нет. Они кажутся бормотанием, нагромождением, повторением – ходил-бродил, жгло-пожёвывало. Ну а как, с языком не сроднившись, не соединившись, говорить-вещать? Никак.

Зато после «Сестромама» книга не отпустит. С каждым следующим рассказом все свободнее дыхание, глубже проблематика, шире охват.

«Супергерой» – хорошо быть героем в летящем плаще. Спасать людей из-под колес автомобиля. Быть альфа самцом в глазах женщин. А изматывающая каждодневная забота – уход за женой после операции, например, это не для суперменов.

«Лакшми» – если ты молодой и здоровый мужчина и тебя не устраивает окружающая жизнь, можно побить жену. Ого-го какое ощущение силы и власти!  Правда, у жены вдруг отрастает вторая пара рук, и она может дать сдачи – тут и начинается самое интересное. Это рассказ про женщину в семье. Про детей. Про чувство собственной значимости. Психологический реализм, всё как мы любим – если бы не лишние руки.

«Пиратская песня» – женщина особо уязвима в раннем материнстве. И гордая кошка-пиратка, третировавшая семью и жившая по закону свободной воли, беззащитна перед мужской злобой, когда рядом семь шерстяных комков.

Всё про женщин, спросите вы? Ага. И еще про насилие и травмоговорение. Но не спешите с выводами.

В отличие от... ну, скажем, Букши, Некрасова выводит эту проблему из эгоцентрически жалобного формата: я жертва, а мир страшен и зол. Ибо из положения жертвы ничего не решить, это манипуляция, и только. В литературе – манипуляция чувствами читателя.

Что делает Некрасова? чудовищно увеличивает масштаб. Помещает проблему травмы в контекст мифа и фольклорного (доличностного) миропонимания.

Это круто – попытка понять природу зла через природу вещей. Что вы будете делать с жесткостью, если она была всегда, если она часть мира, если встроена в ось, на которой все держится? Принимать всё как есть? Можно. В «Маковых братьях» героиня идет убивать обидчика, но принимает изменившийся порядок вещей и становится его невестой. Однако убийство все равно свершается, хоть и помимо нее. И вроде не из-за нее. Но на самом деле это она стала ангелом смерти. Запустила механизм, который сработал. Ибо хотя зло и встроено в систему координат, но за движение его в мире отвечает человек. Кого-то обидев, ты можешь вызывать усиление потока зла («Присуха»). Агрессируя в ответ на агрессию – зло умножать («Потаповы»). Умножить зло легко: не вызвать скорую к сестре («Сестромам»), поддаться опьянению ненависти и за малое зло отплатить большим – за побитую машину смертью. Но что ты будешь делать потом с этим стократ увеличенным злом?  Ой как трудно заговорить его обратно. Нужны особые слова. Магия, молитва, колдовство («Присуха»).

Вот Некрасова и колдует. Заговаривает. Ищет нужные слова. Ее язык – язык быличек и заговоров: постоянные эпитеты, как в фольклоре, анималистические сравнения, олицетворение, смещённые акценты, парцелляция. В ее поэтическом мире всё дышит, все живет, все со всем связано. Живое сопрягается с неживым, неживое с живым: кабачонок Света –живая машина: «красная кожа салона была полусодрана, из неё торчало пожелтевшее мясо поролона».

Не много ли языковых экспериментов? Есть простой способ проверить. Если образность функциональна – значит, эстетически оправдана. У Некрасовой образность работает, воссоздает древний анимизм в настоящем времени. Область ее изысканий – фольклор, миф. Но это не значит, что она всегда будет писать так писать. Уже в «Сестромаме» видно, что она может по-разному. Есть здесь и реализм, и сказка, и реализованная метафора (как в «Превращении» Кафки), есть фантастика, сказ, миф. А «Калечина-Малечина», например, соединяет социально-психологический реализм с жанром былички.

Некрасова легко может и реализмами писать, но задача у нее другая.

Кстати, зря сравнивают ее язык с платоновским. Тут иной принцип. Платонов добывает смыслы через нарушение привычных связей и установление новых валентностей: «Вощев добрел до пивной и вошел туда на искренние человеческие голоса» – можно идти на голос, но нельзя войти на искренний голос. Актуализируется интенция движения (к людям) и семантика искренности. «Дерево росло одно среди светлой погоды» – предлог среди относится к предметному миру и пространству, а тут – ко времени и погоде.

Некрасова же работает не со связями, проявляющими скрытые валентности, а со смыслами слов – с каламбуром, многозначностью, овеществленной метафорой. «Мама под землю и спуталась с корнями с Анечкиных шестнадцати», «о семестр чуть сама не споткнулась».

Платонов слова по-новому плетет, связывает. Чтобы передать лирическое чувство.

Некрасова слова сталкивает, чтобы брызнули искрами и проявили абсолютную суть, большую, чем авторское чувство.

Платонов работает с инверсией, причастными оборотами, канцеляризмами: «он устраняется с производства вследствие роста стабильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда».

Некрасова с короткими фразами. Парцелляциями. «Дедушка иногда приходил в машину просто посидеть и послушать радио, попредставлять, как он водит. Магнитолу он обычно вытаскивал и уносил, но вчера забыл. Белую кожу с маковыми родинками на потолке тоже поцарапали и полусодрали. От «копейки» несло — в салон не раз помочились».

У Платонова стиль «тёмный», как у Луиса де Гонгоры.

У Некрасовой «трудный», как у Франсиско де Кеведо.

Но и Кеведо, и Гонгора ­– это барокко. Так что внешне похоже, да.

В поиске новой выразительности Некрасова иногда ошибается: «глазные яблоки налились густым изумрудным цветом», «природа сделала глаз столь похожим на лоно».

Но не ошибается тот, кто не ищет нового. А космогонический миф Некрасовой только закладывается. Посмотрим, какой новый мир она создаст.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу