Смотреть трансляцию

Елена Одинокова

Кан-Кун

Александр Бренер
Кан-Кун

Другие книги автора

Фавн отдыхает от культурных институций

Бренер в этом сезоне, очевидно, отдал Марии Лабыч свой терновый венец культурологического оргазма, бредовости, неистовства и невнятности и написал простую историю о том, как они с Барбарой Шурц скитались по Европе, знакомясь с разного рода неформалами и перенимая их жизненный опыт. Это легко читаемая книжка с картинками, почти такая же милая и добрая, как «Бродяги дхармы». Отличная вещь, только градус дальше снижать не надо.

Приехав в Барселону, Бренер с Барбарой нашли сквот в здании бывшего театра. Соседи не показывались, и художники думали, что сквот идеален. Поскольку у них не было денег, они добывали пропитание так же, как группа «Война», безработные наркоманы А. Гальпера и дети-хиппи из фильма «Капитан Фантастик», а именно — освобождали еду в лавках деликатесов.

Затем нагрянули какие-то местные уркаганы и заставили актуальных художников мыть полы и сортировать гнилые фрукты. Бренер и Шурц ушли, размышляя об эфемерности счастья и свободы. И вскоре нашли другой сквот, населенный неформальной творческой интеллигенцией.

Надо сказать, у сквота Кан-Кун были реальные владельцы, которые все время пытались выгнать богему, то бульдозером, то постановлениями суда, но свободные люди, не желавшие платить за жилье, долго держали оборону. Бренер и Шурц подружились с другими обитателями сквота — интеллектуалом Вилли, обаятельным художником Виктором, грозной и энергичной студенткой театрального института Хавьерой, барабанщиком и любителем Хайдеггера Даниэлем — а также с их гостями из других сквотов.

Дерзкий и циничный с «официальными», легитимированными деятелями искусства, Бренер стал спокойным и почти стеснительным человеком рядом с никому не известными неформалами. Вскоре он начал ощущать разницу между ними и собой, причем не в свою пользу:

«Вот в чём мы разнились: они жили своей нераздельной формой-жизни, а я был раздроблен, как грецкий орех под молотом. Они познали становление, метаморфозу, трансформацию, а я запрел в своей расколотости. Кричал им ртом «осанна!», а сам белые ручки берёг. Жил в Кан-Куне, а помышлял о каком-то «художестве». Ел со сквоттерами, а потом бежал в Музей Пикассо глядеть на его «Менины». Лицезрел живых полубогов, а оставался идиотиной. Любовь (а я любил тварей Кан-Куна) может быть уродливой, словно зависть и жадность. Я обожал этих ребят, как монстр Полифем: единственным глазом во лбу, алчно вперившимся в их тела; растопыренными, трясущимися от желания руками, готовыми обнять, схватить, похотливо облапить. Но почему-то всё-таки не хватал и не лапал: смущение одолевало. А ведь мог бы встать и устроить нечто феерическое — какое-то несказанное пиршество или побоище. Или просто как следует вымыть дом».

В коммуне противопоставлять себя было некому, люди кругом жили свободные, необычные, но в то же время простые и душевные. Даже Хавьера, которая не раз намекала, что актуальным художникам пора бы поискать свой сквот, или русская девушка Таня, которая сочла Александра с Барбарой людьми «второго сорта» (как часто бывает с русскими за границей). Несмотря на благость хипстерской коммуны, Бренер иногда вспоминал, что он воинствующий актуальный художник — например, облил минералкой скучного куратора-докладчика на конференции об Антонене Арто.

Тяга к другой жизни, свободной от общественной системы, денег, вещей появляется у актуального художника. Он испытывает суеверный страх перед черным нищим стариком, плюнувшим в него где-то на автостоянке под Дижоном. Александр боится стать таким, как он, и впадает в истерику.

Герои приезжают в заплеванный, недружелюбный Лондон, где поначалу хоть какой-то интерес к ним проявляет только живущая в сквоте серая кошка (но и та с ними поссорилась).

Бренер размышляет о дальнейшем пути литературы: «Толстой думал, что литература будущего станет запечатленным опытом: рассказом людей, переживших что-то важное и решивших поделиться этим с читателем. Шаламов надеялся, что настанет время для “прозы бывалых людей”, создающих не романы и повести, а документы своей судьбы. Вроде бы я пишу здесь историю своего опыта. Но моим истинным героем является, конечно, не опыт, а его отсутствие: моя неистребимая и уродливая невинность. Та невинность, что подобна полусну и необъяснимой рассеянности, обуревающей героев Кафки. Именно Кафка наилучшим образом описал сновидческое состояние, в котором я провёл долгие годы. Такой сон — не что иное, как существование в силовых полях власти, водящей человека за нос, втягивающей его в водовороты желаний, в воронки образов, в вертиго аффектов. В этом и заключается приключение персонажей Кафки, из которого они не способны выпутаться. А единственное избавление из подобного сна — проснуться и понять, что с тобой происходит. И сбросить морок.

Сонная мечтательность, сковывающая девушек на холстах Бальтюса, очаровывает. Но сон, как заметил Гойя, — это сон разума, и он рождает чудовищ. А ещё, как знали святые, сон — прелесть и дьявол. Поэтому ему стоит противопоставить мудрое непонимание детей, о котором писал Рильке. Или жизненный опыт. В отдельном человеке и в народах должна цениться вовсе не невинность, а выношенный опыт. Однако, согласно Джорджо Агамбену, опыт безвозвратно разрушен: утрачен исторически, истреблён властью, забыт, растоптан. Последней книгой опыта были «Опыты» Монтеня. А всё последующее в настоящей литературе — рукопашная схватка со сном. Величайшим завоеванием полубогов Кан-Куна было то, что они сумели протащить ниточку опыта через игольное ушко своего бегства».

В Лондоне пара знакомится с пожилой анархисткой Джин Вир, у которой под сквот приспособлен целый двухэтажный особняк, где она живет уже десять лет. Вскоре Бренер с Барбарой и итальянской анархисткой, тоже Барбарой, занимают один из пустующих домов по соседству. В этом доме даже есть газ и вода.

«Барбара рассказывала и о своих друзьях — итальянских анархистах. Из её слов выходило, что они лучшие люди на свете. Инсуррекционисты отвергали все государственные институты и дерзко их атаковали. Как писал Бонанно: «Это легко. Ты можешь сделать это сам или с товарищами. Тебе не нужны особые средства или техническая компетенция. Капитал уязвим, если ты полон решимости действовать». Они нападали на полицейские участки и банки, на промышленные объекты и информационные центры, на корпорации и избирательные участки, на атомные станции и тюрьмы, на бутики и роскошные апартаменты. Бонанно называл это: ВООРУЖЁННАЯ РАДОСТЬ. Слушая итальянскую Барбару, я загорался. И думал: «Каких друзей мы нашли! Как хорошо быть с ними!»

Еще бы не хорошо быть с анархистами, когда проклятые капиталисты оставили вам жилье с мебелью, водой и бесплатным газом. Тем не менее, актуальные художники скучают, пасуют перед горем Джин, которая рыдает из-за болезни сожителя, и часто убегают из комфортабельного района.

Затем Бренер оскверняет статую работы Бэнкси, обливая ее газировкой. Его возмущает, что у «уличного художника» есть свои телохранители и орава агрессивных фанатов.

Возвращается малоимущий пенсионер — хозяин дома, вещи которого актуальные художники уже вынесли на помойку. Другие сквоттеры решают бороться за дом, но Александру становится стыдно. Не беда, в Лондоне полно пустых домов. Перебираясь из сквота в сквот, Александр понимает, что тамошние обитатели бесконечно далеки от его прежних друзей из Кан-Куна, прежде всего в отношении к жизни.

В душном и вонючем Стамбуле Бренер дружит только с уличными кошками. В Париже пара знакомится с еще более продвинутым анархистом Жюльеном, обожателем Фуко и Делеза, издающим журнал «Тиккун». «Жюльен не был вором. Он был мыслителем и стратегом. Он вёл гражданскую войну против капитала, спектакля, контроля, глупости, биополитического порядка. Он противостоял аппаратам власти. И понимал: существу, ушедшему из общества, необходимы многие навыки и умения. Но главное: нужна коммуна. “Коммуна — это то, что возникает, когда люди находят друг друга, понимают, что с ними происходит, и решают идти вместе. Любая спонтанная забастовка — коммуна, любой дом, оккупированный на ясных основаниях — коммуна”». Бренер трепещет перед таким культурным и свободным Жюльеном и понимает, что он сам все же не такой. Он не может принять и это, у него свой, особый путь свободного художника. Ему не нужны чужие коммуны. Они с Барбарой тоже коммуна, и они противостоят всем прочим аппаратам и системам. С вожаком, вожатым они чувствуют себя очень скверно. Размышляя о современной культуре и о себе, Бренер приходит к мысли, что он, по сути, никто, его не удовлетворяет ни одна из имеющихся культурных моделей, ни одно из культурных амплуа. Уход, исход из границ очерченного людьми мира, пусть даже в область воображения — вот что ему нужно.

Все, чему еще научились Бренер и Барбара у европейских неформалов, я пересказывать не буду.

Размышляя о литературе, Бренер пишет: «В большинстве своём авторы книг — вертикальное племя. Подумайте об известных писателях: небоскрёбы. Например, Иоганн Вольфганг фон Гёте. Или, скажем, Солженицын. Или Сорокин. Или Елизаров. Но только не Павел Павлович Улитин. Вот что он сам сказал: “Яблоня стояла с зелёными яблоками, и я возмущался другим: почему ты не можешь посидеть, полежать, почитать спокойно, лениво, неторопливо, почему ты должна всё время торопиться-бежать, ну, почему?” Я как прочёл это, так и обмер. Улитин — мой любимый горизонтальный писатель. А вертикальных я не люблю. Про них хорошо сказал сам Улитин: “Имитация накала идёт полным ходом”»

Эта книга, несомненно, тоже «горизонтальная», и ее приятно читать. Хотелось бы, правда, чтобы «вертикальные» авторы этого сезона доросли до уровня Бренера.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу