Смотреть трансляцию

Анна Жучкова

Опыты бесприютного неба

Степан Гаврилов
Опыты бесприютного неба

Другие книги автора

Степан Гаврилов «Опыты бесприютного неба»

«Опыты бесприютного неба» Степана Гаврилова можно давать студентам-филологам в качестве аттестации по зарубежной литературе ХХ-ХХI веков. Задание – проиллюстрируйте примерами из текста мировоззренческие принципы дадаистов, экзистенциалистов, битников и метамодернистов. Ответы по Гаврилову:

1) «Грубая реальность с лицом благообразной бабуси хватает тебя за плечо в самые чистые минуты — она апеллирует к твоему стыду и хочет поговорить о твоём поведении <…> избавляясь от этого мерзкого и тошнотворного контроля, который накладывает стыд, субъект становится свободным. Куда он денет эту энергию — на грабежи, изнасилования и поджоги или там вступит в партию национального спасения Камбоджи — дело десятое. Эта степень свободы никак не коррелирует с эрудицией, интеллектом, моральными принципами и другими вторичными качествами». Дадаизм.

2) «кромешное разочарование — наиважнейший этап становления самости <…> раскусив обман, предлагаемый социумом, легче расстаются с местами, работой, родным городом и легко меняют курс жизни <…> безапелляционная, отчаянная витальность... первоначальная витальная энергия. <…> “Жить соразмерно Вселенной без будущего”, — если Камю имел в виду именно это, тогда мы пишем свой собственный миф о Сизифе. И в этом нет никакого упадка, я клянусь!» Экзистенциализм.

3) «Пока есть тропинки — есть и всякие ребята, которым не сидится дома. Пока есть возможность создавать тропинки — есть вероятность, что мы не умрём от тоски. <…> Я, блядь, свободный человек! А был бы раб, давно бы смирился и с коммуналкой, и с дедулей, который там какается в коридоре, и со своей неудачливостью <…> Я открыл дверь. Она свободно отворилась в предбанник, а следующая дверь на улицу была настежь открыта. Прямо передо мной, за лесом догорало закатное небо — чистое и высокое, кораллово-алое <…> свобода — это непросто, а отсутствие границ — это самое тоталитарное ограничение». Битники.

4) «если хочешь двигаться дальше, сомнения вредят. Даже если ничего не получается, даже если всё напрасно и вхолостую — надо просто шагать без оглядок. <…> уход от точного обозначения — и есть главная сущностная черта этих людей. Если надо — они надевают галстуки и изображают из себя приличных клерков, если надо — идут на оплачиваемый митинг, хотят — женятся или выходят замуж, но никогда не включаются в это всецело, не идентифицируют себя с этими ролевыми моделями. Они яростно меняют не только локусы, но и темпоритм жизни. Изменения — пожалуй то, что единственно неизменно для этой группы». Метамодернизм.

Герой проживает все приведенные выше модели, в каждой разочаровывается (сам лично или через опыт приятелей), приходит к философии всеприятия и находит свой кусочек неба в окне маленькой комнатки: «Как бы ни было плохо, в этой комнате всегда тихо в той степени, в какой это нам нужно. В эту комнату не попадает ничего извне, кроме большого куска неба. <…> если нигде нет моего места, то мое место везде. Разве это не очевидно? По-моему, очевидно».

Да, в книге вообще все слишком очевидно:

И литературно-метафизический дауншифтинг: ради обретения высокого неба (Аустерлица) герой ведет жизнь униженных-оскорблённых (образы – авторские).

И французский сюр в современных реалиях (осовременен реестр наркотических средств).

И  то, как автор расчертил свою (вернее, как раз не свою) философию на хитрые углы, чтобы показать «путь героя». Он прогоняет его через все вышеназванное: дадаизм как отрицание, абсурд как обретение экзистенции, Берроуз-Керуак, Леви-Стросс, Лакан.

Итак, сначала герои хотят освободиться от морали и наставлений прошлого (образ бабки, грозящей пальцем) и ищут откровения в отрицании. Сырой лес, наркотический дурман, невнятный пророк. Затем сырой Питер, съемные хаты, алкоголь. Так продолжается до тех пор, пока они не встречают одноногого танцора, прикидывающегося бомжом, в образе которого концентрируется тотальное отрицание морали: «Вот дело какое, — сказала вдруг девушка, — я всегда ценила «Пелись губы» за их дикость. А сегодня у меня такое ощущение, что я столкнулась с этой дикостью как есть. И едва ли это мне понравилось».

Вторая ступень «познания» - витальность. Ну там, танцевать на траве, быть собой, вкусить радость от того, что ты существуешь. У героев, правда, несколько иначе: больше мерзости, больше секса, больше наркотиков, в общем, понятно. Заканчивается так: «она спросила его: «Чего ты хочешь? Чего ты будешь делать?» Тонкая струйка дыма взмыла вверх от жала паяльника. Андрэ втянул её в себя, немного зажмурился и ответил: «Хочу курить твёрдый и слушать шугейз, буду курить твёрдый и слушать шугейз». Но Соня не сдавалась. Через полчаса расспросов Андрэ всё-таки проговорил своё единственное сокровенное желание: «Хочу, чтобы это закончилось. Хочу уехать домой».

Так начинается третий этап, что-то типа Керуака «На дороге». Герою пора в путь и затем домой. В свой город, в начало романа.

Дальше метамодернизм. Где главное – совмещать противоречия, все принимать и двигаться вперед… Нам рассказывают историю бледного Егора, который днем жил одной жизнью, ночью другой. И дневной Егор о ночном не помнил. А потом вспомнил. И воссоединился.

В финале герой обретается в маленькой комнатке с любимой девушкой и кусочком неба в окне. Работает зубоносом – курьером, который развозит зубные протезы. С этого роман и начинался. А все, что описано – воспоминания героя. Чтобы мы поняли, как он дошел до жизни такой. И почему теперь, обогащенный предыдущим опытом, вроде как счастлив.

Филологически-наркотическая петля в прошлое сделана весьма художественно. Автор прекрасно владеет словом. Жизненные сценки натуралистичны: правдивы и витальны. Что обещает в дальнейшем сильного писателя.

Но в этом тексте филологически-метафизические рассуждения удушили авторскую личность. И по завершении ретроспективной петли роман вдруг закончился. Ничем. О себе самом, о том, что дал ему этот опыт, автор сказать не смог. Все во мне и я во всем – это, знаете ли, не открытие.

И тем более не манифест поколения, на который текст претендует.

В общем, в этой петле зайчик сдох.

Причем мясо уже от костей отходит. Ибо сильные натуралистические сценки никак не коррелируют в тексте с метафизическими умозаключениями. Писатель и сам в курсе, что зайчик не прыгает:

«Я всегда могу описать только части, которые были сшиты между собой, но на какое-то время наползли друг на друга или разошлись. Я и говорю, и пишу только о частях. Такая вот летопись движения кусочков и лоскутов».

А жаль. Мощно и нестандартно начиналось. Редкое чувство языка. Неожиданные образы: «Ситуация такая: я сжимаю зубы. Только не так, как обычно, не так, как сжимают зубы все люди. Я сжимаю их в руках. Точнее даже не сами зубы, а сумки с зубами. Я зубонос…»

Местами роман Гаврилова напоминает отчет-исповедь Романа Сенчина о его молодости («Нубук», «Минус»). Хотя время другое, но чувство бесприютности и безысходности то же: герой стоит, открытый всему, а мусорный ветер гонит на него окурки, обрывки и грязь современности. Он не закрывает глаза, не отворачивается, стоит, насупившись, глядит исподлобья, и ты понимаешь – этот не сдастся, не пропадет, в нем есть что противопоставить мусорному ветру. Есть мужество оставаться собой. А это уже немало.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу