Смотреть трансляцию

Андрей Пермяков

Шерлок Холмс и рождение современности

Кирилл Кобрин
Шерлок Холмс и рождение современности

Другие книги автора

Кирилл Кобрин "Шерлок Холмс и рождение современности"

Начало книги Кирилла Кобрина напоминает завязку повести «Этюд в багровых тонах». Подобно тому, как доктор Уотсон долго не мог понять рода деятельности своего товарища по съёмному жилью, мы не можем уяснить для чего, анализируя хрестоматийную Собаку Баскервилей, автор рассказывает нам о тонких различиях антикваров и антиквариев конца позапрошлого века. Рассказывает увлекательно, иного от Кобрина было б странным ожидать, но зачем?

Да, книга имеет подзаголовок: «Деньги, девушки, денди Викторианской эпохи». Однако разве можно верить подзаголовку, когда речь идёт об изучении детективной прозы, то есть, о расследовании, возведённом в степень? А тут ещё и глава-то будто уходит в песок; затухает не завершившись. Возникает недоумение: Кирилл Кобрин разучился делать то, что ему удавалось всегда — строить законченные и внятные повествования, сопрягающие историю с нашей реальностью, или здесь какая-то хитрая задумка?

Многое проясняется к финалу главы второй, посвящённой анализу рассказа «Обряд дома Месгрейвов». Сюжетные линии, как и положено в хорошем детективе сходятся, позволяя автору даже не сделать вывод, но подвести к этому выводу читателя: «Упадок аристократии, становление буржуазии, которая обладает теперь историческим дискурсом, а значит, и властью, — всё, абсолютно всё содержится в «Обряде дома Месгрейвов». Этот текст — вместе с «Собакой Баскервилей» — Алеф XIX века».

Помимо прочего, приём, связывающий две сюжетные линии, даёт-таки нам право отнести книгу Кобрина к художественной прозе, хотя и с понятными оговорками, конечно. Нет, для соблюдения буквы НацБеста это не слишком принципиально, в положении указано: «Под прозаическим произведением здесь понимаются художественная и документальная проза, публицистика, эссеистика, мемуары», но если одна команда играет по правилам футбола, а другая — по правилам регби, то первая должна иметь хотя бы солидную фору. В данном же случае эссеистику вполне уместно судить по тем же канонам, что и остальные тексты, попавшие в лонг-лист.

Впрочем, кроме приёма с параллельными сюжетами, в книге немало иных моментов, снимающих различение беллетристики и нон-фикшн. Чего стоит хотя бы глава о постановочности коллизии в одном из самых популярных произведений холмсианы «Скандал в Богемии»? Здесь автор играет в двойную игру: убеждает нас в том, что очевидная опереточность этой вещи задумана Холмсом в качестве розыгрыша для своего напарника, параллельно чуть убеждая и себя — ну, разве мог Артур Конан Дойль так облажаться? Написать настолько нелепый рассказ? Подобным образом ребёнок, обнаружив слишком уж очевидный ляп киногероя говорит: «Это он специально, чтоб смешно было». Повторю: имеет место очевидная игра, да и убедительная вполне.

В какой-то момент любовь автора к сыщику начинает вызывать читательскую ревность. Злорадную такую ревность — мы ведь тоже Холмса любим, а книгу написал он! Сперва для этой ревности ищутся поводы. Даже в примечаниях стараешься подметить неточность. Вот пишет Кобрин: «В русских переводах приняты оба варианта транскрипции его фамилии, «Уотсон» и «Ватсон»; в этой книге я по причинам скорее сентиментального, нежели рационального свойства использую «Ватсон». Ага! А сам, меж тем, транскрибирует разнообразно. Или вот список из пяти лучших по мнению автора вещей о великом сыщике непременно сверишь со своим личным списком. И пересечений там окажется не более чем полтора. А ещё думаешь — для чего автор так часто повторяет определение «сюжет, не фабула»? Уж точно не реже, нежели антипод Холмса из киномира произносит своё известнейшее «Смешать, не взбалтывать».

Но это всё, конечно, частности. На них и внимания обращать не стоит. На самом-то деле ревнуешь ты автора не к сыщику, а к собственному детству. Да и автора ли ревнуешь? Вот смотрите: Кобрин пишет: «Мир, к которому этот ребенок принадлежал, позднесоветский мир, был в какой-то степени похож на Викторианскую эпоху — иллюзорной устойчивостью, инерцией, ханжеством, надежной рутиной. Где-то там, в небесных сферах, один из архетипов отвечал разом и за Бейкер-стрит в Лондоне 1889 года и за проспект Кирова в городе Горьком 1977-го». Абсолютно верно! Именно за такое глубинное сходство при абсолютном внешнем различии мы и полюбили с первого взгляда сериал с Ливановым. Даже единственная на мой вкус малоудачная глава книги, рассказывающая о связи «Пёстрой ленты» и зарождении движения за эмансипацию женщин в Англии малоудачна из-за равной неуловимости этого вопроса в тогдашней Британии и в СССР. Ну, вот если написать, что советская женщина была существом, измученным бытом, очередями, работой, мужским хамством, невозможностью побаловать себя трогательными мелочами, то будет ли это правдой? Наверное, будет. Но если написать, что та же советская женщина имела множество привилегий, вела, как правило, семейный бюджет, имела возможность серьёзно воспитывать мужа через местком и прочие структуры, фактически распоряжалась судьбой детей, чаще занимала среднеруководящие должности, раньше выходила на пенсию, то правдой будет и это. Кажется, положение дамы во времена викторианские было столь же трудноопределимым.

Хотя, конечно, и это — очередная частность. Момент действительной ревности подступает в связи с фразой: «Если обойтись без платоновских архетипов, то речь идет о следующем: сегодня мы в немалой степени живем в том же самом мире, что и Холмс с Ватсоном». Ну, уж нетушки! Не отдадим! Это был наш мир, а не мир нынешних двадцатилетних и младше. Вот вспоминает автор, как он играл дома, ожидая друга и почитывая очередную историю про Шерлока Холмса. И ты себя представляешь таким же, играющим. В солдатиков, допустим. Или там в настольный хоккей. Но всё равно ж одному-то не интересно. А компьютеров не было. И сотовых тоже. Зато читаешь книгу и ухмыляешься тихонько над нынешними, над теми, кому Кирилл Кобрин пересказывает сюжеты едва ли не самых известных рассказов. Вот пусть они своего Камбербэтча в сериале смотрят, а Ливанов — наш.

Почему так? Откуда всё ж эта ревность? А вот откуда. Приведём ещё одну цитату: «Добравшись до последней трети этой книги, я хочу сделать скромное заявление. Оно таково: цикл рассказов и повестей о Шерлоке Холмсе есть своего рода энциклопедия викторианского мира, эпохи, которая определяется сейчас, как «модерная», как «современность», modernity (или, учитывая, что термин придумали во Франции, modernite´)». Ну, да. С подлинным верно: мы ещё застали самый излёт модерна, а стало быть, эпоху, чьё начало восходит к холмсовским временам. Ныне ж и постмодерн-то уже кажется чем-то уютным и прошедшим. Вот и вся разница, вот и причина, отчего люди тридцатых и семидесятых годов рождения понимают друг друга лучше, нежели последние понимают рождённых в девяностые.

На такие вот эмоции и размышления пробивает эта книжка. Хорошая, значит. А насколько вечная — время покажет. Вдруг да мы ошиблись и нынешним молодым она глянется ещё более, нежели нам?

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу