Смотреть трансляцию

Наташа Романова

Безлунные странники, Североград и другие вещицы

Владимир Гракхов
Безлунные странники, Североград и другие вещицы

Другие книги автора

Ловушка для рецензента

Книга открывается новеллой с острым хитросплетенным парадоксальным сюжетом и изрядной долей завораживающего хоррора. Описывается стратегически изощренная и математически точная, как формула, война волка-людоеда с опытными охотниками. Волк-убийца играет с людьми в запредельно страшные потусторонние игры, оставляя море крови и горы трупов, а самое главное – осознание того, что победить зверя – задача, не имеющая решения, так как в борьбу, по-видимому, вступают не физические законы природы, и даже не воля и разум, а потусторонние силы. Стратегически сложный способ охоты под названием «махан» (вроде ловли на живца) где-то дал сбой, хотя такого в принципе не должно было быть. «Обе руки, и обе ноги, и головы у туристов были практически там, где им и полагается быть, но на некотором небольшом, сантиметров в 4-5, удалении от основного корпуса тел. Все эти пять частей единой еще вчера вечером приманки были гладко отсечены от тел… – ровнехонько срезаны ножами могучих волчьих зубов…». А у стрелка, который затаился на верхушке дерева в ветвях, не было головы, она лежала внизу в муравейнике, второго стрелка ожидала не лучшая участь: его тело, перекусив пополам, волк понес в зубах в сторону встающего под холмом солнца на глазах у товарища. И вот вся эта трэшатина и тысячи раз перепетый и, кажется, до бесчувствия избитый сюжет имеет, как это ни странно, притягательную силу: причиной ее мрачного очарования является бьющая в глаза и воздействующая на все органы чувств редкая красота. Знаю: найдется немало ненавистников подобного стиля: он далеко не безупречен. Тут и пафос, и пошлость, и перебор, и излишняя орнаментальность, и вообще – такие рассказы это литературный моветон. Однако это впечатляет так же, как декоративная костюмная готика: по отдельности все эти рюкзачки в виде гробиков, шнурованные корсеты в рюмочку, кружева и жабо, выбеленные лица и черные губы – невероятная безвкусица, но от красоты дух захватывает и разум помутняется. Главным образом в новелле работает эстетика и поэтика, причем не победы, а именно поражения, бессилия и опустошения. Но объективно портит всю эту незаурядную историю натянутый финал с явлением Авраама, видением тела женщины в шаре и вмешательством высших сил – в программе как будто бы наступает сбой.


Я так подробно остановилась на этой первой новелле потому, что про нее хотя бы можно сказать что-то определенное. Если вы углубитесь в текст дальше, то сможете попытаться ознакомиться с рассказами, в которых действуют, например, обезьяна-летчик Аэзия Кума, еще какой-то инвалид-летатель, клоун Махоркин, впрочем, не меньше автор любит именовать персонажей просто отточиями или буквами (Егерь S, Граф C*, магистр W). Если вы думаете, что с вышеперечисленными героями происходят увлекательные приключения, то в каком-то смысле вы окажетесь правы, другой вопрос – насколько увлекательно будет читать об этом вам. Автора интересуют границы и стыки различных миров, нелинейное время, лазейки из замкнутого круга бытия. Стиль книги представляет собой тяжелейшую для восприятия смесь фантастики и метафизической прозы, здесь постоянно рушатся и возводятся планы сознания, измерения, целые города и миры, в результате чего большая часть текста напоминает то ли детальный пересказ авангардного фильма, то ли невыносимо затянувшийся трип-репорт. «Проход этот имеет форму цилиндрического туннеля, – на две трети заполнен морской водой, и в нем плавает также на две трети затопленный огромный шар из легкой кости, почти вплотную примыкающий к стенкам туннеля, а морские волны, налетающие с открытой к морю стороны туннеля, бьются в пену об этот шар. Сквозь шар тоже пробиты три финальных тонких туннеля, вращающиеся вместе с шаром под ударами волн, отчего какие-нибудь два из трех туннелей всегда под водой, и входы в эти три туннеля стерегут три злобные твари – жизнь, смерть и отчаяние». Описаниям путешествий примерно по таким туннелям сквозь пространство и время посвящено очень много страниц, причем все космического масштаба сдвиги никак не способствуют развитию сюжета – новеллы словно бы заканчиваются в той же точке, что и начинались. Пространные размышления о различиях категории времени на планетах «Землья» и «Имя» перебиваются философскими трюизмами типа «так как рождение всегда стоит в начале жизни, а смерть всегда в конце, то можно заключить, что целью всякого рождения является смерть». Несколько раз динамики добавляет вброс сатирической фантастики и эзопова языка: в одном из рассказов речь идет о стране Розии, в другом о Крысии, населенной крысами, главарь которых восседает в тренировочных штанах с пузырями на коленях, наибольшей концентрации инъекция социальной сатиры получает в главе о стране Ассии, где, кроме унижаемого и разграбляемого чиновниками народа был «еще один слой жителей, точнее прослойка. В дворянском кругу их звали оппозитами, а среди мужиков – иудами». А еще есть города Темный Источник, Сова и Гранит, а также таверна Бесчисленная Злобная Стая. В подзаголовке утверждается, что весь текст В. Гракхова «Безлунные странники, Североград и еще несколько вещиц» является романом, но никакого общего сюжета или мотива, связывающего главы-новеллы (а еще в тексте содержится пьеса, причем неоконченная, и большое количество стихотворных вставок, будто бы заказанных капитану Лебядкину) вычленить не удается. В тексте увязаешь, как муха в ведре с клеем, даже вычленение из него вышеприведенных персонажей и топонимики было не самой простой задачей. Лучше всего особенности языка Гракхова передает начало главы о некоем Безумном писателе Стасове: «творчество его утратило всякую соотносимость с бытием – и не только, с так сказать, миром видимым, но даже и с мирами, колышущимися за пределами какой-либо реальности. Следует признать, что любому читателю (если бы они были) довольно быстро становилось ясно и понятно, что за подлежащими, сказуемыми, дополнениями Стасовских писаний нет ровным счетом ничего – нет ничего, да и не скрывается ничего. Порою отдельные фразы его писаний имели какой-то определенный смысл, имели смысл даже группы фраз, но уже сцепленный из этих фраз эпизод всякий смысл утрачивал – из нормальных видимых строительных элементов человеческой речи складывалось у Стасова нечто совершенно невообразимое, невозможное, ненужное и небывалое».


Ходит легенда, что в 1990-е годы один самарский художник расклеивал на автобусных остановках кроссворды, полностью состоящие из заведомо не имеющих ответов вопросов (типа «Незаметно склеенная посуда», 8 букв по горизонтали; «Тупая сторона ножа», 5 букв по вертикали), вызывая у местных жителей, что называется «разрыв шаблона». Читая данный текст, я никак не могла отделаться от впечатления, что я пытаюсь решить что-то вроде подобного кроссворда. Уже хочется плюнуть на все и охарактеризовать его обидным словом из четырех букв – как вдруг натыкаешься на более чем внятно написанную страшную сказку о скорняке, у которого собаки откусили кисти рук, а он после этого, переехав в деревню, стал мстить всему псовому племени, сдирая живьем собачьи шкуры и делая из них теплые шапки. Впрочем, дальше текст опять потеряет какие-либо конкретные очертания. Отдельные строки этой прозы действительно способны вызвать восторг своей потусторонней красотой, но они никак не складываются в некую общую картину – это примерно как если бы сварщик ставил бы себе целью не сварить некоторую устойчивую конструкцию, а пережигал бы материал только для того, чтобы смотреть на искры. Такое впечатление, что книга Гракхова специально написана для того, чтобы вызвать полное смятение и дезориентацию у человека, который вдруг возьмется ее читать и, тем более писать о ней – то, что это одна из немногих книг длинного списка, на которую пока никто не отважился написать рецензию, это неплохо подтверждает. Если номинатор ставил именно такую цель – что ж, акция несомненно удалась.


Понятно, что «Безлунные странники, Североград и еще несколько вещиц» – едва ли не идеальный текст для троллинга Большого жюри, но сможет ли он заинтересовать еще кого-либо? С тех пор, как Макс Брод опубликовал произведения своего товарища вопреки его посмертной воле, было написано и издано огромное количество «метафизической» и прочей экспериментальной прозы, и большинству ее авторов стоило бы поучиться у Кафки не нелинейности повествования, а правильному отношению к собственному наследию. Книге Гракхова явно не хватает чего-то такого, что могло бы вызвать к ней интерес человека, не находящегося «при исполнении». В ней нет ни какого-либо отражения сегодняшнего момента времени в языке, ни пронизывающей и связывающей текст в единое целое литературной игры, ни даже завораживающей изысканной болезненности. А если так, то на пути к читательскому вниманию ей бы помогли какие-то факторы, не имеющие отношения собственно к литературе – например, если бы было известно, что автор страдает редким расстройством личности (например, одержим манией мыться и стирать свою одежду несколько раз в день) или, скажем, является сыном известных писателя и рок-певицы. Такой текст мог бы вызвать любопытство, если бы он достался вам в наследство от умершего родственника или близкого друга, а вы бы ломали голову – что же происходило в сознании этого вроде бы знакомого человека? Но никаких подобных вводных относительно данного автора нет. В интернете широко распространены картинки-«глючилки», составленные из геометрических фигур ярких контрастных цветов, если вглядываться в них, то кажется, будто неподвижное изображение движется, рассматривать их, по некоторым мнениям, небезопасно для зрения и рассудка. Текст Гракхова – это литературный вариант огромного альбома таких «глючилок». Конечно, никто не гарантирует, что длительное рассматривание этого альбома не вызовет у вас неожиданных мыслей, а также изменения сознания и картины мира, но все же лучше не пробовать.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу