Смотреть трансляцию

Денис Епифанцев

Концертмейстер

Максим Замшев
Концертмейстер

Другие книги автора

Максим Замшев «Концертмейстер»

Герман Садулаев в рецензии на «Горлов тупик» предлагает уже выделить этот вид историй в отдельный жанр: «Детиарбата», «Гонзо-сталин». Это отличная идея. Это хоть как-то может примирить с тем, что такой жанр существует, люди что-то пишут и в один год две одинаковые книги претендуют на одну премию.

Технически в «Концертмейстере» Максма Замшева все тоже самое, что и везде, все как обычно: московская интеллигенция (музыкальная и немного литературная, потому что автор закончил музыкальное и литературное высшие заведения) живут в Москве, Ленинграде и окрестностях где-то с 1948 до 1985. У них там какие-то несложные интриги: пошли туда, потом сюда, семья распалась, потом воссоединилась, но время не вернуть и мы все уже не те, что прежде, и ошибки тянутся за нами, давят грузом грудь, и все довлеет. А еще КГБ, а еще «Ехал Сталин через Сталин», но в финале, конечно, все прямо очень хорошо, катарсис-катарсис. И так далее. Вот все, что можно себе представить – тут есть. Как мебель в гостиничном номере – вся на месте, но ровно та, что необходима.

При этом, читать это довольно тяжело, но не потому, что это как-то особо тонко психологически организованная проза, страшная история про разрушенные судьбы и покалеченное поколение, а просто потому, что, сам этот жанр как-то выродился в набор штампов и шаблонов, которые автор, взявшийся за такую историю, перебирает в любой последовательности.

Вот есть любовные романы, там есть схема: девушка должна быть наивной и невинной и блюсти приличия, юноша должен быть богат и благороден. В финале, после разных приключений, у них все хорошо и девушка обменивает свою невинность на безопасность, которую дарит ей прекрасный спаситель. Есть детектив в мягкой обложке. Если вы прочитали один роман Дарьи Донцовой, то считайте, что прочитали их все.

Люди читают эти книги не для того чтобы стать лучше, узнать что-то новое или получить интеллектуальное удовольствие от текста – они читают их потому, что точно знают, что не будет никаких неожиданностей. Это как психопатия (повторять одно и то же действие в надежде получить другой результат), но только тут удовольствие именно от повтора и предсказуемости результата.

С жанром «Московскаясага»/«Детиарбата»/«Гонзо-сталин» ровно то же самое. Это местами такое автоматическое письмо, как езда в телеге в колее. Едешь, тебя покачивает, вообще можно ничего не делать – слова сами складываются в предложения, предложения в абзацы. И так мерно, в неспешном ритме набирается 500 страниц текста.

Текста абсолютно картонного. Я первые 50 страниц еще наивно полагал, что это такая игра, но нет, автор пишет на полном серьезе: «Никогда еще Лапшин не выходил от Людмилы в таком скверном настроении. То, что он услышал от нее, перевернуло в нем все и в этом безвозвратном повороте оставило его беззащитным.»

Серьезно? Бездушный ветер гнал в безучастном небе разорванные в клочья облака, как бы тем самым символизируя разобщенность героев и их неспособность нормально выражать, эти, как их –  чувства?

Или вот: «Друг протянул руку, не пожал, а скорее подержался за кисть Лапшина и улыбнулся с безукоризненной иноземной искренностью, холоднее которой только безжалостная улыбка слепого сочувствия на устах палача после только что свершившейся казни.»

Друг – это француз, который зачем-то в 1949 году ходит по зимней Москве и встречает Новый год не с французами, а с главными героями в коммунальной квартире, где пьют, рассказывают анекдоты про Сталина и ругают советскую власть.

К Сталину вернемся чуть позже, сейчас просто хочется понять: что такое «Улыбка слепого сочувствия на устах палача»? И почему именно такое сравнение автор предлагает для описания улыбки француза. То есть понятно, что он хочет сказать: улыбка француза была не искренней. Но вот это нагромождение красивостей: безжалостная, слепое сочувствие, палач, только что свершившаяся казнь. Что это?

Ну то есть – ясно, что автору просто нужно слово палач, чтобы капнуть трагической ноты. Герои собрались праздновать Новый год, вроде как должны веселится и загадывать, что все хорошее сбудется, а все плохое останется в прошлом и тут маленькая трагическая нота, как бы напоминающая нам, читающим роман, что расслабляться рано, что вокруг Сталин и КГБ и 1949 год и все кончится плохо. Но как же это фальшиво-то.

Или вот: «Спустя несколько месяцев после их переезда с отцом в Ленинград жизнь накинулась на него с такой рьяностью, как накидываются билетёры на опоздавших в филармонию.»

Это как? Нет, конкретно? Зачем это? Что это вообще должно значить? Что это описывает? Это еще одно напоминание, что у нас роман про музыкантов? Поэтому мы не можем написать, что жизнь накинулась на них с рьяностью контролеров в трамвае или «подошла официантка со строгим, как у судьбы лицом», а помянем филармонию?

Я хочу прочитать другие романы Максима Замшева: про художников, где жизнь накинется, как куратор; про туристов, где накинется, как аниматор; про работников порно индустрии.

Теперь про Сталина.

Я специально посмотрел в интернете, автор, Максим Замшев, 1972 года рождения. То есть – он застал СССР и прожил там довольно много времени, нельзя сказать, что он не понимает, о чем пишет.

«— Что конкретно Сенин-Волгин говорил о товарище Сталине? — вопрошал мужчина.

— Он конкретно не говорил про товарища Сталина. — Женщина, видимо, задумалась, чтобы дальше формулировать чётче. — Но советскую власть называл блевотиной. Это так. Но ведь все мы знаем, что советская власть и товарищ Сталин — это почти одно и то же.

— Заткнись! Твоё мнение о природе советской власти нас не интересует. А еврейчики-музыканты что? Поддакивали?».

Это страшный КГБист, довольно тупой, кстати, судя по книге, но автор старательно рисует нам какое-то чудовище с грандиозными замыслами, он как бы персонифицирует зло, которое двигает часть сюжета. Проблема только в том, что, если его вырезать – не изменится вообще ничего. Зато в самом финале – спойлер – он убивает каких-то гопников и кончает жизнь самоубийством и это прямо Deus ex Machina в худшем смысле. Вот этот КГБист встречается во дворе, на собачьей площадке, с девушкой, которая доносит на своих друзей. Встречается в двух шагах от дома, где эти друзья называют советскую власть блевотиной. Один из героев, случайно проходя мимо, это слышит. Он, кстати, музыкант, но его формулировка «твое мнение о природе советской власти» тоже никак не коробит.

И это вот те самые арбатские дворики, про которые Булат Окуджава, где все друг друга видят, все про всех все знают: кто к кому пошел, кто проститутка, а в какой комнате Сталина ругают. Ну, действительно.

Ну, то есть, мы же знаем, как люди писали доносы на соседей, чтобы завладеть еще одной комнатой в коммунальной квартире. Это ведь было. И это может стать хорошим двигателем сюжета: а потом эти соседи возвращались, знали кто на них донес и всем нужно было как-то жить дальше с этим прошлым. Но такая линия требует знания психологии и работы, а это сложно. Проще придумать картонного злодея, который придумал картонную интригу, которая вообще никуда не привела.

Ближе к финалу, особенно ярко в седьмой части, когда автор описывает жизнь главного героя в армии, окончательно открывается замысел: смысл романа – советский союз был очень плохим.

Там по всему тексту разбросаны такие реплики, которые должны подчеркнуть убогость советской жизни.

«Грибки, кстати, в «Метрополе» подавали. Как и многое другое — диковинное для простых людей. Этот ресторан был одной из витрин сталинского времени для иностранцев, поддельным свидетельством хорошей и свободной жизни советских граждан.»

Или:

«Бывало, они сталкивались около дома и обменивались ничего не значащими репликами о погоде, излюбленной теме советских людей, интересовались делами, здоровьем, могли даже обсудить шумную телевизионную премьеру, если таковая имелась, причём Аглая порой поражала соседку точностью и дерзостью оценок. И каждый раз Светлане становилось после этого хорошо и спокойно. «Есть же ещё в этой стране нормальные люди», — радовалась она.»

(Излюбленная тема советских людей – погода).

Или вот: «Он перешёл на другую сторону, двинулся вдоль витрин, где за стёклами предлагали себя товары, призванные создать иллюзию советского изобилия…»

«— Если есть возможность питаться в ресторанах, — заметила она, — ей преступно пренебрегать. Будь у меня достаточно денег для этого, в наши жуткие магазины я бы и не заходила.»

В седьмой части это проговаривается уже открыто. Совок – говно и все прогнило, а люди деградируют вместе со страной. Но даже и это, что, кажется, является на самом деле главной темой романа, написано «шершавым языком плаката».

«В то время в вооружённых силах дурь уже процветала пышным цветом. Личный состав деградировал. Объём бессмыслицы поражал бы воображение, если бы тщательно не скрывался от народа.»

«На углу двух улиц на специальных стендах пестрели заголовками полосы свежих газет. В то время таких своеобразных уличных читален в СССР насчитывались миллионы. Власть следила за тем, чтобы как можно больше народу знакомилось с прессой.» и так далее. Правда, можно половину романа извести на цитаты.

Есть подозрение, что этот текст писал тот же человек, что пишет сценарии для американских фильмов, в которых Шварценеггер играет русского милиционера: «Za druzei». Все герои – картонные, все реплики – картонные, все сюжетные повороты – картонные, все описания – картонные. Ни одного живого слова, ни одной нормальной реакции. Взрослые люди на полном серьезе говорят друг другу:

«Уже в дверях Яковлев улыбнулся и сказал:

— А вам привет от одного поэта.

— От кого же? — удивился Лапшин, не предчувствуя подвоха.

— От Евгения Сенина-Волгина, если вы такого ещё помните. Вера Прозорова также просила вам кланяться. Предатель...»

Яковлев – это учитель сына Лапшина. Мальчик заболел, и учитель пришел проведать, что там с учеником. И уже в дверях, когда уходил, вот это вот все. Я бы поостерегся доверять детей такому человеку.

Читать это тяжело и, до определенной степени, не понятно зачем.

То есть, если бы этот роман был написан в 80-е, а потом в 90-е на волне переустройства страны и срывания покровов его бы – наконец-то! – опубликовали и он стал бы бестселлером – это было бы понятно и объяснимо. Но сейчас-то?

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу