Герман Садулаев

Земля

Михаил Елизаров
Земля

Другие книги автора

Михаил Елизаров «Земля»

Закапывание детьми «секретиков» является серьёзной научной проблемой в антропологии, психологии, психоанализе. Если это культурный феномен, то непонятно, как он формируется и, главное, как передаётся из поколения в поколение. Все дети, принадлежащие ко всем человеческим культурам, делают это. Маленькие негроиды в джунглях Полинезии и анемичные блондины у фьордов Норвегии одинаково закапывают «секретики». Дети, которые выросли в изоляции от других детей, которые не могли видеть, как предыдущее поколение детей закапывало «секретики», всё равно закапывают «секретики». Кажется, это психический автоматизм, оставшийся нам с тех времён, когда древние люди все поголовно были, с нашей точки зрения, больны синдромом Аспергера. Хотя фрейдисты видят в этом, конечно, проявление Эдипова комплекса: у ребёнка как раз рождается страсть к родителю противоположного пола и ревность к родителю своего пола, вот этот «секрет» он и старается символически «спрятать». Верно здесь, видимо, лишь то, что у ребёнка появляется в структуре психики скрытая, сокровенная часть, которую он стремится укрыть от «другого», прежде всего, взрослого (и открыть другу), и это же самое психическое явление он считает ценностью, своим сокровищем. Символика сокровищ и кладов в мифах, сказках, религиях и литературе, очевидно, тоже происходит от детско-аспергерского автоматизма «закапывания секретиков». И повинуясь тому же психическому призыву древние и почти современные люди закапывали реальные клады. Например, викинги имели обычай закапывать часть награбленных сокровищ в местах, куда они никогда не вернутся и так, чтобы их никто не смог найти (даже сам закопавший), для этого помощников-рабов-слуг-свидетелей укрытия клада убивали. Согласно верованиям викингов, клад, таким образом закопанный и неразграбленный, после смерти закопавшего «раскапывался» им в другом мире и служил ему там. Однако, мне представляется, что это явный и очевидный пример поздней рационализации обряда, который совершался изначально в силу психического автоматизма, а далее по культурной традиции (да, убивать рабов на месте закопанного клада для кого-то тоже было национальной культурой).

Механизм возникновения данного психического автоматизма нам не известен. Но, более чем вероятно, что он имеет прямое отношение к детским психическим травмам, связанным со взрослением, с осознанием смертности, с «предательством» взрослых, с возникновением в детском психофизическом субстрате зачатков конечной личности, социально-темпорального «аватара» присутствия жизни, ещё вчера смутно понимаемой как всепроникающее онтологическое начало, в здесь-и-сейчас экзистенции, главным правилом которой является «ты умрёшь сегодня, а я завтра». Лучшим из известных мне литературно-художественным исследованием данной тематики, вырастания принципа личности из детской травмы, является столь же малоизвестный, сколь многозначимый роман Николая Кононова «Похороны кузнечика».

Здесь мы должны заметить, что «закапывание секретиков» у некоторых детей либо на некоторых стадиях травматического регресса принимает форму «похорон»: насекомых, собак, кошек, лягушек, птиц и вообще всего чего угодно прежде живого, а теперь холодного, мёртвого и от того жуткого, но и священного, сокровенного. В моём личном опыте детства мне не вспоминается никаких «спрятанных секретиков» в виде цветных стекляшек, бус, значков или кусочков фольги. Зато всё свое детство и отчасти отрочество я хоронил: насекомых, животных, птиц. Я хоронил голубей, которых сам же нечаянно заморил, заперев в клетке без еды и воды и уехав на несколько дней; настоящую по всем правилам могилу я вырыл своей собаке; без счёта хоронил прочих животных и птиц; и частно напряжённо размышлял о том, почему кошки уходят умирать подальше от дома (видимо, подсознательно, свою кошку я тоже хотел похоронить); а когда кошка умерла у моей подруги по детскому саду, мы втроём с ещё одной девочкой сбежали во время «тихого часа», чтобы её хоронить (не смогли: нас поймали и вернули за ограду детского сада).

Боюсь показаться нахальным, но посмею всё-таки предположить, что обычай захоронения своих покойников в земле, известный большинству народов планеты, так же восходит к древнему психическому автоматизму «закапывания секретиков», а сопровождающие захоронение религиозные и мифические представления – поздние рационализации, наподобии таковой у викингов с их кладами. Иначе данный способ утилизации мёртвых тел не выглядит ни самым целесообразным, ни последовательно логичным.

Вот в эту сторону и развивает тему антропологической проблемы захоронений роман Михаила Елизарова «Земля». То есть, в начале мы видим то же «закапывание секретиков», похороны ласточки, детскую похоронную команду и травматическое взросление героя, «Крота» - примерно о том же, о чём «Похороны кузнечика» Николая Кононова. Но затем книга выходит на совсем иной оперативный простор. И психологическая травма героя оборачивается вопросом-задачей философской антропологии: жизнь-смерть-захоронение (к чему или к чему более имеет отношение психо-автоматическая практика похоронных обрядов, к жизни или к смерти, или она имеет отношение к символическому снятию этого невыносимого дуализма?).

В моих руках бумажный увесистый почти-восьмисот-страничный том романа «Земля» (точнее, книги первой романа), в «землистой» «потёртой» винтажной обложке (дизайн выбирал сам автор). В первый раз я прочитал книгу в электронном виде, ещё до публикации, теперь перечитываю избранные места в её осязаемой «артефактной» форме. Я не спешил с рецензией, мне хотелось прежде прочесть несколько отзывов других членов большого жюри. Прочтением весьма удовлетворён. В принципе, именно такое я ожидал.

В книге-коконе можно снимать слои. Упомянуто, что «Землёй» воспет «мир девяностых». И сколько можно? Однако твёрдая оболочка романа, непроницаемая далее вглубь для сюжетно-ориентированного читателя, показывает мир нулевых, но так, что удаляет иллюзии относительно «другого времени». Никакого другого времени у нас для вас нет. Девяностые на самом деле никуда не ушли и не закончились, только слегка, косметически трансформировались в нулевые. Да и десятые не так далеко улетели. Посмотрим, прорвутся ли в иную эпоху двадцатые, но вряд ли: скорее, по нисходящей спирали мы возвращаемся в начало лихих девяностых.

Предсказуема подсознательная ревность некоторых критиков и литераторов: Елизаров был прочно приписан к ведомству Сорокина-Мамлеева, на него возлагали надежды хожения по благодатной стезе абсурдизма и обстебизма с мрачными инфернальными нотками. И ведь даже «Библиотекарь» выглядел как нормальная («я такая пост, пост, я такая мета, мета – (с) Монеточка) деконструкция. За то и был пожалован лауреатством. Всяк кузнечик знай свои похороны! И тут появляется что-то слишком солидное, не деконструкция, но реконструкция, настоящий русский роман, «роман романыч», как характеризовал данный жанр один великий издатель из недавнего прошлого, Иванов (унд Котомин). Но в литературном бомонде к данному департаменту приписаны совсем другие фигуры и лишних «местов нет»! Начинается стрессовое: отрицание, потом торг. До принятия пройдёт какое-то время. Надеюсь, хватит времени до осени, куда перенесён финал «Нацбеста» в связи с пандемией. Только ни в коем случае не хотелось бы, чтобы к осени «могильная» тематика романа стала как-то особенно актуальна.

Конечно, привычные упрёки в том, что «списал с рефератов» вот эту вот всю «философию», всего этого вашего Хайдеггера и так далее. Что поделать. Роман, как мне видится, существует в трёх гранях: как роман-воспитание (реконструирующий прозу не 20-го даже, а, скорее, 19-го века, в её обстоятельной детальной неторопливой описательности всего материального и психического, с безальтернативной позицией автора «писатель-бог, знающий всё, что происходит с героями, изнутри и снаружи; знающий то, что герой видит и то, что не видит»), как производственный роман (производственно-криминальный, но это потому что криминал есть важная часть производства), как философский роман (роман идей). Давайте откроем «Волшебную гору» Томаса Манна и попеняем покойному автору в его могилу о том, что он реферативно списывает постулаты некоторых известных философий и идеологий, и вкладывает копипасты в диалоги своих героев. Давайте Платону попеняем, зачем он в своём «Государстве», вместо чтобы продолжить подробный рассказ о визите в город на праздник и дружеской попойке, затевает философский диспут. Да чего уж там, давайте попеняем евангелистам, чего это они, вместо чтобы рассказать захватывающую историю про невиновного преступника Иисуса, схваченного по указке апостола-под-прикрытием и казнённого римско-еврейскими палачами, полкнижек своих заполнили умничанием да и ещё хуже, о боже, дидактикой, дидактикой – книгу, господи читатель-книжный-рынок-литературный-критик-из-новой-газеты, прости и помилуй!

Ладно, ладно, не буду оскорблять чувства верующих христиан. А можно оскорбить чувства верующих буддистов? Наверное, можно. Если они настоящие буддисты, то им насрать. Невозможно оскорбить то, чего нет. Ну так вот. А вы в курсе, что половина книжек Виктора Пелевина – это пересказ довольно-таки базовых понятий буддизма. Какого-нибудь дзен-буддизма (или чань-буддизма)? Или, вот, например, Нагарджуны. Смотрите сюда:

«Язык в принципе не может адекватно описать реальность, ибо все языковые формы неадекватны реальности. Неадекватно ей и философское мышление, оперирующее понятиями и категориями. Логическое мышление не в силах постичь реальность как она есть, а язык — описать её. Следовательно, никакая онтология, никакая «наука о бытии» невозможна, ибо она всегда будет связана не с реальностью, а с нашими представлениями о ней или даже с некоей псевдореальностью, сконструированной нашими мыслительными навыками и ложными представлениями. Всё реальное — неописываемо, всё описываемое — нереально».

Знакомо, да? Пелевин? Нет, это Торчинов, из главы в книжке про религии, описывающей учение Нагарджуны. Ничего не говорит это имя? Ой. Ну извините. Хорошо что имя Хайдеггер вам что-то говорит. Но это не точно.

В общем, когда вы берёте в руки роман идей, то там будут какие-то идеи. Они будут выражены в том числе и эксплицитно, в диалогах или в мыслях героя или даже в авторской речи. Там будет философская полемика, которую автор книги считает актуальной и которая его заводит. Главное, изложить так, чтобы и читателя заводило. Всё. Вот и всё. Никаких других требований к автору философского романа как худлита нет. Он должен сделать философскую полемику захватывающей, интересной как детективный сюжет. У Елизарова именно это, безусловно, получается.

В заключение не могу не сказать о недостатках книги. Недостаток один: недостаёт книги второй, продолжения. Да, первая книга вполне самостоятельна и завершена. И может быть оценена как отдельный труд. Но хотелось бы увидеть, как развернётся полотно романа во второй части, как перевернутся истории и засверкают новые философские парадоксы. Надеюсь, ждать недолго.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу