Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2020

s

Работает Большое жюри премии

читать рецензии

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Анна Жучкова

Земля

Михаил Елизаров
Земля

Другие книги автора

Михаил Елизаров «Земля»

Бывают мужчины-мальчики – крупные, с бицепсами, в кожаных штанах, с цепью на попе или серьгой в ухе, с длинными волосами, завязанными в хвост, и в грязных ботинках-говноступах. Они любят майки и косухи. Похожи на байкеров, но не байкеры. Просто так одеваются. И ведут себя как вечные подростки.  У них широкий лоб и пухлые, как у телёнка, губы. Но бык из такого мальчика не вырастет. Вырастет теленок-мужчина – сильный, наивный, непредсказуемый. Таким видится мне герой романа Михаила Елизарова, воспринимающий мир в детско-юношеской парадигме. И описанный так же: был неудачником и двоечником – стал вдруг философом и бойцом. Без чтения книг. Без спецподготовки. Ну вот поди ж ты – Гарри Поттер девяностых!

«Земля» – это путешествие во времени. Погружение в серое, склизкое, ухающее, тупо-враждебное позавчера, на которое пришлась моя юность. На протяжении восьмисот страниц я слышу голос своего собирательного одноклассника – выпускника девяностых годов, кичащегося крутостью, но жалкого и нелепого в этой браваде.   

Отсюда и страсть к мату. Как самозабвенно подростки ругаются! Бросая этим вызов бюргерскому миру. Работяги – те нет, те конструктивные вопросы обсуждают конструктивно, а вот если эмоцию выразить – то да. А в романе и работяги, и девочка Алина, и бык Никита, и авторитет Гапон – просто матерные виртуозы! Страницами, эпическими полотнами... С абсолютно подростковым вызовом и смаком.  Смотрите, какие мы крутые! Мы ругаемся матом и – вау – ходим ночью на кладбище.

Умничанье подрощенных мальчишек под пиво и косячок, сплевывание через губу, переливание из пустого в порожнее – вот что такое эта книга.

«Всякое взросление начинается именно с осознания, что “я умру” <…> кто хоть раз произнёс слово “смерть” — умрёт. Это ментальная инфекция, которую однажды мы впускаем в себя. Смерть — моё осознание того, что я однажды умру».

«…разница между смертью лёгкой и тяжёлой огромна. И не потому, что лучше умирать быстро и легко, чем долго и болезненно. А потому, что так и останется. Смерть консервирует человека».

«Как только подвергается критике учение о бессмертии души, сразу возникает идея о консервации тела».

Ну вот примерно так мы в выпускных классах и разговаривали. О жизни и сексе, о смерти и боли. Оперируя готовыми философскими конструктами. Без личного опыта. Без полутонов. Очень подростковый дискурс.

Тогда было по приколу поговорить о «смысле смерти», посмотреть на татуировочки, поохать над дырой от заточки в боку бойфренда. Интересно посетить пару-тройку бандитских кабаков, сунуть нос в сладковато-затхлые «спальни» в сауне, пошататься по наркоманским закутам. Но быстро наскучило. Ведь не из псевдокуража состоит жизнь. И не из декаденстких разговоров о смерти смерть.

С тех пор всё изменилось, все выросли, а Елизаров, выходит, остался пацаном.

В детстве мама говорила, что нельзя пачкать ручки в земле. А я буду, буду пачкать ручки в земле, весь измажусь ею! Об этом роман «Земля». Не потому, что автора интересует земля. А потому что его интересует бяка, про которую в детстве говорили «нельзя».

 «Отгадай, что будет, если все женщины в мире одновременно сядут на корточки?

— Земля накроется пиздой!»

Кладбище, мат, сатанинские ритуалы, секс с подругой старшего брата – такие вот подростковые фетиши. Плюс попсовый оккультизм: на кладбище не кури, а то сущности притянутся… Прям испанский стыд, а не русский Танатос.

Философские экзерсисы, похожие на скачанные из интернета студенческие рефераты, цитирование глупых постов о ритуалах, жрицах и отрывании голов петухам, матершинные прибаутки – слова, слова, paroles, paroles без конца и без краю. Ощущение, что писателя схватило какое-то огромное животное и тащит, а он не в силах сопротивляться. Пишет и пишет – и не может остановиться. В какой-то момент кажется, это уже вопль: спасите, куда меня тащит? Как мне тормознуть, осмыслить происходящее? Если не жизнь, то хотя бы собственный текст, кончится он когда-нибудь уже или нет?

Книга хороша тем, что у нее есть обложка. Так что остановиться придется. К концу первого тома писатель вдруг встряхивается, перестает волочиться за большим животным (или оно его съело?), прерывает поток говорения о трахе-драке-пьянке и выдает зашибись навороченный финал: с запахами и видениями, расслоением пространства и времени, с мистическими фигурами двух москвичей на черном «майбахе», которые инициируют нашего теленка в потусторонность, с неожиданным возвращением его «мертвой» невесты, прочухавшей, что героя инициировали. В общем, замануха, как в конце серии скучного сериала – чтобы обязательно следующую посмотрели. (Второй том прочитали).

Но я следующую смотреть не буду.

Расскажу, что хорошего есть в этой, и разойдемся.

Книга написана так, что читать ее очень интересно. К сожалению, после чтения с вами ничего не останется, тут по нулям. Но в процессе реально здорово. Во-первых, автор зорок. И это единственное, что есть взрослого в тексте, – цепкое видение и талантливое описание деталей («рядом с лежащим на салфетке бутербродом муха злорадно потирала лапки, похожая на негодяя из немого кино»), черт характеров (боязнь стать «посмеш-ш-шищ-щем» интеллигента-отца), эмоциональных состояний («внутри голосила и раскачивалась сама настоящая паника»).

Во-вторых, автор изощренно-виртуозен в способах создания интриги и напряжения. Тут вам и разные виды саспенса, и трогательный беззащитный герой, и подсадная утка, и мотивы шпионажа, и символика, и изгнание, и даже макгаффин. Читателя непрерывно подсаживают на крючок и тянут. Вначале сообщается, что у героя будет что-то необычное с кладбищем (спойлер – ничего не будет); потом они с девушкой брата шухерятся от брата, потом вводится вторая девушка Маша, которая в то же время и подсадная утка (но этот мотив, как и мотив любовного треугольника, не докручивается), тут и предсказания старых воров о будущем, и биологические часы, стрелка которых отсчитывает время жизни, – тот самый макгаффин. Тема биологических часов заявлена и настойчиво педалируется – но смысла в ней ноль. Чистый саспенс. Брат героя, часы которого разбиты, – это кот Шредингера. Мы не знаем, жив он или нет. Вроде  уехал, а вроде поблизости. Вроде ему звонят, но мы его не слышим. И т.д., и т.п. Мастерства много. Толку чуть. Ибо ни одна идея не развита. И ни один образ не захватывает.

Например, из символа земли/Земли можно было многое сделать. Хотя бы развернуть эту метафору в нескольких планах, не ограничиваясь землей как грунтом. (Но у Елизарова земля тупо грунт. В грунте тупо лежат мертвецы и старые бетонные плиты).

Из идеи смерти тоже можно было многое сделать. Хотя бы реализовать экзистенциалистскую теорию о страхе смерти как страхе жизни и о том, что принятие смерти равно принятию жизни.  Но у Елизарова этого нет. Пару раз при чтении была мысль, что концентрированное говорение о смерти должно уже возыметь обратный эффект – пробудить витальность. Но у текста нет ни потенции жизни, ни даже попытки движения в эту сторону. 

Из обряда тоже можно многое сделать. Актуализировав славянский фольклор, например. Ну невозможно же читать роман о кладбище, который претендует на многозначительность, но не говорит о похоронных обрядах древних. Археолог Б.А. Рыбаков в «Язычестве Древней Руси» о кладбищах и похоронных обрядах и то пишет более мистично, чем писатель Елизаров. Раньше рядом с деревней живых была и деревня мертвых. И восьмерка как знак бесконечности, которую можно мысленно описать вокруг мертвого и живого поселений, символизирует их вечную связь и энергообмен. Ну, например. А ведь сколько еще всего…

Чего в романе нет. А есть там только девяностые. Их атмосфера, стилистика, простые схемы (своя братва - чужая), черно-белое мировоззрение. Разговоры разговариваются в харчевне, вопросы решаются в бане и, конечно, с проститутками. Мат чередуется с квазифилософскими загонами, где главное – количество умных слов. А суть? А ссут в песок.

Цели и стремления героев сведены к наживе. Все завязано на деньгах, даже «любовь». Схем обогащения две:

- надуть лоха (все производственные процессы в стране мошеннические, от изготовления памятников до ювелирки);

-  нагнуть конкурента (в том, кто кого нагнет – весь нерв романа).

Образ мира в важничающем тексте с названием «Земля» предельно сужен: пара фрагментов жилых помещений и церква – в детстве героя, в армии – барак и траншея. В условном Загорске – пара кухонь, пара могил, два похоронных бюро, она кровать, одна бытовка, сауна, харчевня, пустырь. И два автомобиля, «джыып» и красная «мазда».

Автор предпринимает попытки сказать (но не показать), что он пишет не о девяностых: «До чего же ничтожной, мелочной была наша заварушка в сравнении с былым великолепием прежних разборок, когда, чуть что, грохотали автоматные очереди, взлетали на воздух заминированные “мерсы” и “порши”. Нынче не девяностые, а нулевые, <…> и в кармане у меня не “макар” или “глок”, а тупая, как столовый нож, китайская выкидушка...» Но это неубедительно. Ведь  всё вокруг, а главное, мировоззрение героя (которое не меняется на протяжении 800 страниц), то самое, знакомое, быдловато-примитивное. И никаких выходов в иную действительность. Ни вперед – в нулевые-десятые, ни вверх – во взрослость, ни в глубь – веков. Нет в романе другой точки зрения, иного ракурса, иного пространства-времени. Всё там, в подростковом сознании девяностых.

Ну вот, кажется, сказала про всё, что в романе есть.

А, еще сюжет. Мальчик, круглый двоечник, да еще и очкарик, не поступив в вуз идет после школы в армию и попадает в стройбат, где выучивается копать. После армии он начинает работать на похоронную контору старшего брата, бандюгана. Через брата попадает к братве, держащей похоронный бизнес в Загорске (вау, вау, какая потрясающая находка – роман о «бытии-к-смерти» на фоне Троице-Сергиевой лавры). Подружка брата решает с героем переспать. Он рад. Брат не особо. Братья дерутся на пустыре. После этого братва брата считает, что герой больше им не брат. И его переманивают конкуренты. Герой мучается, не предает ли тем самым брата. Но его быстренько инициируют и тут роман кончается. На самом интересном месте, как говорится.

Итак, что перед нами? Реализм? Ну, может, и реализм, только убогий. Бытописательный. Герои одноплановы, статичны и психологически недостоверны (двоечник – вдруг ботает по теме как кандидат философских наук и угадывает классику по рингтону; никогда не дравшийся чел побивает троих, а потом еще раз троих; бычок из девяностых с пониманием дела рассуждает о Ницше).

Деконструкция? ну, может, только очень уж детская, что-то вроде: «это стол, на нем сидят, это стул, на нем едят». На кладбище смерти нет, потому что там одни трупы. Труп говорить не может, но язык у него есть. И прочее в том же духе.

Метафизика? ну, если переписанные из рефератов по философии фразы считать знанием, а комментарии из сатанинских сообществ – откровением, то типа того.

Роман о земле? Только если о той, которую – не трожь, это бяка.

О времени? Ну, о 90-х, с любовью. 

О смерти? Нет. И виновато в этом государство: «теперь смерть потребляют как медиапродукт и максимально игнорируют как социальный институт. А ценности?! Что делать с ними?! Они же гарантия метафизической стабильности общества! В прежние времена государство всегда стремилось держать смерть под своим контролем, а теперь она пущена на самотёк». Вот такую предъяву кидает государству писатель, восемьсот страниц матерно повествовавший о нелегком погребальном бизнесе. Не мы такие, жизнь такая. А роман – метафора бездуховности общества. Да-с.

Процитирую напоследок одну хорошую мысль, которая мне в романе понравилась. Не одну из. А именно одну, которая понравилась.

Это мысль о том, что если все станут избегать думать о смерти, то кому-то придется выучиться на думателя. И думать за всех: «…смерть, целиком и без остатка, общество переложило на наши плечи — мол, пусть ею занимаются специально обученные люди, которые получают за это деньги. Так вот... Помимо регламентированной утилизации тела, Володя, мы ду-ма-ем смерть вместо других!»

Так вот, чтобы не предлагали нам из жалости к нашему недуманью такое скудное думанье, как роман «Земля», лучше думать самим. И о смерти тоже. В том числе.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу