Смотреть трансляцию

Денис Епифанцев

Уран

Ольга Погодина-Кузмина
Уран

Другие книги автора

Ольга Погодина-Кузмина «Уран»

Да. Все сказанное об этой книге предыдущими рецензентами – правда. Это, действительно, очень профессиональный, хорошо устроенный текст с многоголосием, деталями, языковыми играми и так далее. Повторять все это смысла не имеет.

Да. Это действительно книга, которой не жалко отдать первый приз.

Проблема в том, что это не роман. Это, возможно реконструкция, чтобы это утверждение оспорить, нужно погрузиться в детали так же, как погрузился в них автор, но то, что это не роман – это очевидно.

(Здесь стоит сделать оговорку – ровно потому, что эта книга на голову выше всего, что я прочитал в этом сезоне, именно поэтому претензии не к тексту, типа: автор не слышит фальши или пишет ерунду, а именно к самой форме).

У Барта есть статья семидесятого года «Третий смысл». Барт смотрит фильмы Эйзенштейна и выводит такую мысль. Есть первый смысл: информационный. Герой встал, оделся, приготовил. Есть второй смысл: символический. Что приготовил герой? Пустую кашу на воде или намазал бутерброд черной икрой. Каждый из вариантов нагружен своим символическим значением: икра, как символ роскошной жизнь богатых и знаменитых / каша на молоке, как символ нищеты и убогости быта.

Но есть еще и третий смысл. Если первые два смысла (информационный и символический) представить, как две прямых пересекающиеся под прямым углом, то третий смысл размыкает этот угол, выламывается из схемы. Этот третий смысл добавляет то, что Барт называет «фильмическим». Нечто, что невозможно объяснить словами (иначе это были бы первые два смысла), но делает фильм – фильмом. Мы же понимаем, что не всякий набор слов – текст и не всякий набор кадров – фильм. Мы понимаем, что фильм не равен сценарию. Есть еще что-то, что делает его чем-то большим, чем иллюстрацией к истории, хотя бывают и такие тексты и такие фильмы. И это «Третий смысл».

Этот «третий смысл», если траспонировать идею Барта, присущ любому виду искусства, просто у каждого он свой. В кино процесс «выламывания» вот такой, а в живописи – вот такой. В любом случае наличие «третьего смысла» отделяет высказывание художника от имитации высказывания.

Таким образом «третий смысл» работает как бы на двух уровнях. С одной стороны его наличие показывает, что перед нами самостоятельный вид искусства – кино это не роман в картинках, там есть что-то еще. С другой стороны, он включает зрителя в текст. Барт видит какие-то мелочи, обращает на них внимание, обсуждает их, по сути, описывая и обращая внимание на то, что видит только он.

Это принцип подобия, то, что Лакан определяет как «воображаемое». Я сопереживаю героям, когда вижу в них что-то близкое и узнаваемое, что-то, что я определяю, как «человеческое». Я сам делаю так же – вот этот жест, вот этот взгляд. Это мое.

«Третий смысл» это способность автора, пользуясь теми приемами, что у него есть, теми инструментами, которыми он работает, выломать четвертую стену ко мне сюда в реальность и сделать меня соучастником событий.

«Уран» невероятно коньюктурная вещь. Здесь есть вообще все и для всех: сатира на мещанский быт, социалистический реализм, живой Сталин, умирающий Сталин, мертвый Сталин, антисоветский роман, история «Покахонтас», гей-роман, дамский любовный роман, тюремный роман, военный роман, антивоенный роман, психологический роман, религиозный роман, антирелигиозный роман, семейная сага, шпионский детектив и, если бы автор не раскрыл карты сразу, можно было бы даже говорить о детективе о маньяке-убийце.

Каждый из этих текстов присутствует на равных, прекрасно прописан, у каждого свой голос и все вместе они как полупрозрачные пластинки сложенные вместе просвечивают друг сквозь друга. Поразительное удовольствие следить за тем, как автор перестраивает фокус линзы и ты видишь то один пласт, то другой. Здесь удовольствие не только в том, как написан сам текст, но и в том, чтобы следить, как автор фокусируется то на одном его уровне то на другом. Сама вот эта работа.

Но здесь же и лежит основная проблема.

Главный двигатель сюжета: детектив. Герои двигаются от убийства к убийству, изменяются (или нет) под воздействием именно этих обстоятельств.

Классический детектив – это схема. Он, собственно, поэтому долго считался низким жанром, что его основа не столько литературное мастерство автора, сколько умение создать жесткую структуру. По сути, детектив – это чистая версия «первого смысла». Только информация: кто куда пошел, кто кому что сказал.

С другой стороны, Бродский говорил, что отличие великого произведения искусства от невеликого в «грандиозности замысла».

Умберто Эко был первым, кто сумел органично соединить эти противоречия. «Имя розы» в сути детектив, но детектив с хорошо прописанным «вторым смыслом». Да, в финале горит библиотека, но с символической точки зрения – гибнет мир. В момент публикации «Имени розы» казалось, что теперь возможно все, но, как показало будущее, даже сам автор не способен повторить свое открытие.

«Уран», будучи детективом, перенасыщен «вторым смыслом». Уже начиная с названия, автор включает все возможные значения этого слова в текст тем или иным образом. Есть размышление о радиации, как о физическом процессе, а есть сравнение государственного насилия, как радиации, которая разъедает людей. Есть разговор о планете, которую не достигают лучи солнца и все варианты темы о социализме, который освещает будущее человечества. И, конечно же, история про плодовитого бога, которые ненавидел своих детей и был оскоплен одним из них, которая раскрывается в бесконечную эхо-камеру: дурное плодородие советского государства, которое порождает все новых и новых детей, чтобы зарыть их в землю, чтобы на этой благодатной почве проросли новые более лучшие дети и так далее.

А еще есть история про египетских богов, а еще история про христианство, а еще советский миф. Все эти смыслы, как два зеркала, поставленные друг против друга отражаются, умножаются, теряются где-то в бесконечности.

И вот здесь, собственно, суть.

Во-первых, весь этот символизм погребает под собой детективную структуру и диктует свои условия. Катарсис, самый напряженный момент текста сдвигается со сцены обнаружения убийцы, на сцену в которой все жители и герои тушат Дворец Культуры. При этом для насыщения этого момента дополнительным символизмом вводится бывшая зечка, которая голая с иконой в руках, на которой ангел и демон со стертыми лицами распределяют души в ад или рай, выходит из темноты, призывает всех покаяться, а затем уходит в горящее здание, там (видимо) погибает, но в этот момент над пожаром проливается дождь и здание остается целым.

То есть, по сути, не происходит вообще ничего. Тот Дворец, который тянулся сквозь роман, о котором так много говорили герои, с которым связывали так много надежд – остается цел, а сверхусилие снимается высшими силами: автором, который пишет «дождь». То есть, библиотека-то, вроде как, горит, только понарошку. И будем честными, даже если бы все сгорело – это задело бы только двоих: директора завода, который вложил столько сил и прачку, которую обещали повысить до буфетчицы. Для всех остальных никакого конца света не случилось бы.

И отсюда, во-вторых. Любой символизм нужен, чтобы выйти на большие обобщения, на «грандиозность замысла». В финале читатель должен остаться один на один со всеми этими значениями, совершить работу и выстроить в голове свою вавилонскую башню. Но, если мы возьмем любую историю в «Уране», мы увидим, как автор не использует эту возможность, не дает теме раскрыться самой, заполняет текст символами только ради символов, а в тот момент, когда мы могли бы начать говорить о «большом» сворачивает разговор. Простой пример – девочка Эльзе, эстонская «Покахонтас», дитя природы, которая борется с пришлыми захватчиками. Чем могла закончится ее история в тексте 2020 года? Например, размышлением о том, что называется «второй волной колонизации»: метрополия схлынула, унося с собой колонизаторов и их насилие и оставляя на берегу водоросли, мусор и тех, кто уже приспособился и отрастил себе жабры. Родной берег, социальный ландшафт, в котором живут люди до неузнаваемости изменился и как-то нужно жить дальше. Например. Но что делает автор? Вскользь касается этой темы буквально на последней странице, и делает это совершенно странным (учитывая всю предыдущую работу) образом: пересказывает.

(В свое время, когда журнал «Иностранная литература» публиковал «Улисса» Джойса, там, среди прочего, было письмо читателя, который написал «Вольтер пишет: 'Я смеюсь'; Джойс смеется».)

Ольга Погодина-Кузмина не показывает, не умалчивает, а закрывает сюжетные арки. Весь этот символизм, весь этот «второй смысл», который так талантливо и подробно выстраивается, обещая в финале грандиозный вывод, заканчивается то дождем, то кратким пересказом.

И здесь третье, главное. Мы начали с того, что «Уран» – это не роман. И это не постмодернистская игра называть все, что угодно текстом. Нет. В «Уране» есть «третий смысл», но это смысл не «романический». Ничто из того, что есть в этом тексте не выламывается за его пределы. Он остается герметичным. Но что тогда выламывается? Это фигура автора. Вся книга исключительно про то какой Ольга Погода-Кузмина талантливый и профессиональный писатель. Это все исключительно о том, как она умеет работать с текстом. Это мастер-класс писательского мастерства.

Это не делает текст хуже, но в целом – это как нобелевская премия по литературе Уинстону Черчилю: не за конкретное произведение, а по совокупности вклада.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу