Мария Арбатова

Опыты бесприютного неба

Степан Гаврилов
Опыты бесприютного неба

Другие книги автора

Степан Гаврилов «Опыты бесприютного неба»

Степан Гаврилов взвалил на себя непосильную задачу рассказать о своём «совсем свежем» поколении и местами с ней справился, хотя и пытался выдать за всё поколение отдельно взятый маргинализованный питерский сегмент понаехавших. История «зубного курьера», который не был никем дома, рос в ощущении, что «лучшее, конечно, позади», и не стал никем в культурной столице, достала нас ещё с местного Акакия Акакиевича. Лучшее, «которое позади» травмировало героя и тем, что ему «не дала» 12-летняя одноклассница, и тем, что его криминализованные дружки оказались смелее и отводили ему роль шестерки. Кроме них, в отсутствии собственного социального развития «зубной курьер» винит одновременно обрушившиеся на него развал Союза и смерть постмодернизма. Это они, проклятые, не дали герою вырасти мозгами и душой из вечного пубертата и, несмотря на прочитанные книги, сформировать хоть какую-то нравственную шкалу. Основной месседж романа «кто виноват?», мешает автору хоть чуть-чуть застрять на том, что ищущий себя «маленький человек из гоголевской «Шинели» ничем не отличался от него в бытность Союза и постмодернизма. Только не развозил зубные протезы, а представлял «поколение дворников и сторожей», точно также жил по углам, бухал, искал опыт измененного сознания в наркоте, играл музыку, цитировал ровно те же книги и точно также выбирал статус «объедка времени», а не его хозяина. Главный герой уныло растил себя в родном городке, а потом пытался адаптировать выращенное к Питеру. Но поскольку диапазон его запросов от перемещения в Питер не поменялся, герой и там цеплялся за криминальных одноклассников и им подобных, барахтаясь ровно в том же кризисе идентичности, что вытеснил с малой родины. «Куда бы я там ни шёл, с кем бы ни говорил - все были приезжие», горюет герой, потому что не способен монтироваться в тело великого города. Бессистемно прочитанные умные книги по мнению героя выделяют его из окружающей гопоты настолько, что он надевает позу «лишнего человека». С той разницей, что тот был выше среды, а сам герой настойчиво лепится к низшей среде. Но винит в этом не себя, а обесцененный им же мир, врывающийся не только пьяными и обдолбанными тусовками и глупыми заработками, но и городскими легендами. В них герой гонит пургу то о перевале Дятлова, то о гебисте Кабанове, подтверждающем своё отцовство Курту Кобейну, то об одноногом танцоре Злобине, имевшем связь с Нуриевым. Похожая пурга становится основой бизнеса его подельника Шульги, зарабатывающего на рекламе продажи наркоты в то в светлом, то в темном интернете, не имея наркоты в принципе. Пользуясь этими постмодернистскими техниками, автор почему-то не замечает, что постмодерн не так уж и умер. Однажды герой даёт определение своему сегменту: «Маленький человек в чужом городе, которому нужно искать работу, чтобы жить. Этот маленький человек нерешителен, тщеславен, ленив...» Но почему-то адресует определение не себе и корешам, а соседке-проститутке, ищущей повода жить в расслабоне. Не адресует, потому что убежден, что расширил границы сознания, прочитав некоторое количество книг и вбив в организм несколько мешков наркоты. И в подтверждение этому в тексте возникает «манифест поколения джипси», окончательно снимающий с героя ответственность за собственную жизнь, сливаемую в унитаз. Манифест не только легитимизирует наркоту, но и заявляет о культуре легких наркотиков, якобы созданной этим поколением, не морочась тем, что речь аж о третьей волне отечественной наркомании, и культуры-мультуры созданы задолго до рождения «джипси». Манифестируемый «джипси» лишен корней, авторитетов, привязанностей, смыслов, крайне подвижен и потому, якобы, крайне опасен власти. Он подвижен как колобок, который от бабушки ушел, от дедушки ушел, но сломался на идее покорить лису. «Манифест джипси» краешком задевает исследования жизненных стратегий социализированных миллиениалов, и пытается выдать за них тех, кто стал возле них пеной саморазрушителей и мазохистов, как наш герой. Его дружбан конструирует арт-объект - пианино, бьющее током, потому что, только «превозмогая боль, можно делать настоящее искусство». Заканчивается это делание настоящего искусства примерно как у колобка. Выныривая из криминальной зоны заработков, из эстетики девяностых, объединившей к концу романа одноклассников и земляков, герой рвется в зону просветления, которую, как и в родном городке представляет сочетанием перфоманса с музыкой и наркотой. Никакой иной технологии поиска идентичности герой не освоил, и объединение базовых фрагментов личности взваливает не на себя, а на «марочное просветление». В результате достигнутого таким способом инсайта он впервые чувствует себя в мире «на своём месте». Да так отчетливо и с таким желанием вернуться домой, что приходится принять - перед нами была Одиссея. И в ней инфантильный беззубый раздавленный «джипси» развозил по городу сумки с чужими керамическими зубами, периодически заворачивая в криминал, потому что решил всю жизнь быть подростком. Но объявил это не личностными проблемами, а поколенческими, и весь роман пытался навязать нам эту странную идею. Таково, на мой взгляд, содержание, вполне органичное и созвучное возрасту автора. Что касается формы, то Степан Гаврилов замечательный писатель с колоссальным, хотя и противоречивым потенциалом. Основное противоречие в том, что диалоги соответствуют действующим лицам, а само повествование написано старомодным, я бы сказала «доБитовским языком», со вспышками языка «постПелевинского». И от того не хватает драйва, движухи, ритма, внутренней музыки миллениалов, которые, на мой взгляд, не так говорят, не так двигаются, не так детализируют и вовсе не так вздрючены наркокультурой. Книга эклектична и по-своему чудесна. В ней с одной стороны увидят и оплачут себя маргиналы всех поколений, а с другой стороны, её непременно отметит тяжелым вздохом отечественный наркоконтроль. 

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу