Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2020

s

Работает Большое жюри премии

читать рецензии

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Елена Одинокова

Непостоянные величины

Булат Ханов
Непостоянные величины

Другие книги автора

Страх и постирония в Казани

Нужно сразу похвалить автора за то, что он написал масштабный производственный роман о современной школе, с дотошностью Артура Хейли вникая и в особенности школьного ремонта, и в тонкости педагогического процесса, и в переживания молодого амбициозного учителя. С советских времен таких книг уже не пишут. О школе мы узнаем либо из романа про географа, который глобус пропил, либо из сериалов, либо из твиттера «Владычицы Пивной». Отрадно, что автор решил живописать настоящие школьные будни, а не пьянство, педофилию и беспорядочные половые связи курящих подростков.

Но в этом достоинстве заключен и главный недостаток романа, мы видим рутину без каких-либо ярких происшествий. Если бы Ханов разместил историю о молодом учителе на 160 страницах, это помогло бы сохранить зрение многим читателям. Молодой учитель слишком много думает. Он долго и увлеченно фантазирует, например, о трех обликах предполагаемой Казани. Размышляет о философии и теологии. Также его необычайно волнует степень его собственной мужиковатости по сравнению с другими мужиками:

«Завершив последнюю фразу, Андрей на мгновение замер, остановив взгляд на госте, точно ожидая капризов от столичного фрукта. В хозяине, несмотря на отсутствие могучей стати, все равно безошибочно подмечалось нечто мужицкое, не измеряемое рейтингами и социальными опросами. Не составляло труда вообразить, как Андрей колет дрова или, расстелив на асфальте куртку, сосредоточенно латает что-то в брюхе машины».

Да что там, обычный смеситель в ванной «мужественно доживал свой век». Видимо, болезненные переживания героя на тему гендерной идентичности связаны с известной поговоркой «Женщина-филолог — не филолог, мужчина-филолог — не мужчина». Начало обещает нам долгие нравственные искания мальчика-инцела, которому, приняв его за взрослого, доверили казанских детей.

Правда, дети в романе какие-то вялые, а школа слишком приличная:

«Роман напрасно рассчитывал, что впечатление испортит какая-нибудь дурацкая, криво нацарапанная на стене надпись, безапелляционно гласящая, будто некий Вася — это черт. Судя повсему, на парадном фасаде ученики таких вольностей себе не позволяли». Критик вынужден безапелляционно заявить, что на всамделишной стене было бы написано «хуй», «пидарас» или «дибилы», а лучше все вместе. Но чего не напишешь, чтобы издаться в приличном месте, тут и Вася вместо «пидара» станет чертом, и пьяный гопник из вашего подъезда станцует «Послеполуденный отдых фавна». Судя по личному опыту, могу сказать, что современный школьник матерится через слово, презирает авторитеты, красит свои роскошные волосы антоцианином и называет себя Ирочкой, но в школе Ханова не место таким мятежникам. Главным террористом там станет еврейский мальчуган. Но это все впереди, а пока Роман идет по коридору:

«Вахтерша в будке объяснила, что директорский кабинет искать следует в конце коридора. На полу там и сям попадались остатки строительного мусора. Один рабочий на корточках красил плинтус. В запыленных штанах, где карманов было что на жилетке Вассермана, и в рубашке в черно-белую клетку рабочий управлялся с кистью по-свойски и в меру неряшливо». Булат, скажите, ради Аллаха, какой смысл для романа имеют штаны маляра и его манера красить плинтус?

Разглядывая директора школы, Роман, конечно, размышляет, насколько тот мужик:

«Чтобы поприветствовать его, директор поднялся из-за стола. Богатырские габариты директора внушали уважение. Высокий, ширококостный, с волосатыми руками, он мог показаться атлетом, если бы не малость выпуклый небогатырский живот. Маленький подбородок и живая улыбка делали его похожим на ребенка, поэтому нельзя было с уверенностью предположить, сколько Марату Тулпаровичу лет. Тридцать, сорок? Голубая рубашка с короткими рукавами в сочетании с синим в тонкую белую полоску галстуком утверждала, что даже на время ремонта директор не позволяет себе являться на службу в свитере или, страшно подумать, футболке». Оставим вопрос, зачем летом в Казани свитер, и сосредоточимся на непростом характере директорской рубашки. Что хотел сказать Ханов появлением этой сильной независимой одушевленной рубашки? Зачем эти словесные выверты? Можно было бы обойтись без хождений по коридорам, мечтаний о Казани и диалогов с директором. Любой сценарист сразу поставил бы героя перед классом. Леонид Андреев  уложился бы в несколько страниц. Но Ханову нужно потянуть время.

«Напоследок директор сердечно пожал руку новоиспеченному молодому специалисту и спросил:

— Что для вас главное в работе учителем, Роман Павлович?

— Для меня нет большей радости, чем слышать, что дети благодарят меня, — сказал Роман важно. И прибавил мысленно: “И ходят в истине”».

До встречи с детьми Роман будет слоняться по городу, переписываться с приятелем, читать Евангелие и Евтушенко, знакомиться с другими учителями, беседовать с Максимом Максимычем (нет, не героем Лермонтова, а учителем английского), ходить в паб и красить различные поверхности в школе. За пивом наш самозванный Печорин побеседует с новым товарищем о хрестоматийной литературе, снова выясняя, кто в каком месте мужик:

« — Мне классический Максим Максимыч, почестному, не нравится. Не спорю, мужик он крепкий, твердый. Добросердечный при этом, что редкое сочетание. Гармония, какой говнистый Печорин никогда не достиг бы.

— Кроме того, Максим Максимыч не циник и не боится им стать, — сказал Роман.

— Кто такой циник? В твоем понимании? — Англичанин подался вперед, не донеся до рта кружку.

С ответом на этот вопрос Роман определился давно.

— Тот, кто делает вид, что верит в какие-то ценности и побуждает верить в них других людей. Печорин, к примеру. А доктор Вернер не циник, потому что не притворяется, будто верит в ценности. Он скептик.

— Ловко. Тогда школа — обитель цинизма. И цинизм прописан в трудовом договоре. В твоем, кстати, тоже». На этом разговор о хрестоматийной литературе, конечно, не закончится, читателю еще долго будут объяснять, что Волга впадает в Каспийское море.

На странице 64 Роман начинает длинное письмо отсутствующей девушке о школе, о молодежном нонконформизме и о библейской премудрости в свете новейшей социологии. Вот выдержка из этой великолепной эпистолы предполагаемого властителя юношеских дум:

«Моя цель на сегодня: придать стихийному движению против конформизма, прививаемого на всех ступенях образования, осознанные черты. Иначе невыполненные домашние задания или нелюбовь к школьной форме так и останутся мелкими частными возражениями, не посягающими на правила и установки. Слепое бунтарство быстро иссякает и оборачивается в итоге самым жутким приспособленчеством. Сердце разрывается при виде панков, которые к тридцати годам обзаводятся семьей, скучной работой, пивным животиком, бредут на выборы по велению начальства и послушно празднуют День города». Булату невдомек, что сердце читателя уже разрывается от этой пафосной писанины карманного бонапарта. Вслед за Боженькой Роман в письме поминает Маркузе, призывая к свержению репрессивной толерантности.

До встречи с учениками мы доползем только на странице 70. Но лучше бы Роман с детьми и не встречался, по причине отсутствия знаний по педагогике. Надо сказать, ученики в этой книге пусть и не всегда умные, но старательные, они читают то, что задано, и пытаются работать на уроках. Лучше бы Роман штудировал не Маркузе и Псалтирь, а пособия по методике литературы и детской психологии, но не барское это дело. В середине книги Роман, преисполненный чувства собственной важности, начнет осваивать педагогическое мастерство методом проб и ошибок, крича на детей, ставя двойки, то и дело отбиваясь от родителей и прося совета у коллег. Но плюшевые школьные хулиганы, распознав в молодом специалисте еще большего лоха, чем они сами, уже не дадут спуску Роме, а Рома будет снимать напряжение алкоголем в любимом пабе, ведя беседы об искусстве со случайными товарищами:

«Азат утверждал, что искусство нуждается в бескомпромиссном и  бесстрастном изображении современной школы. Гай Германика преднамеренно сгущает краски, «Физруку» место на свалке, а Алексей Иванов при всем обаянии порой неубедителен в деталях. У него получается, что Служкин, преподавая экономическую географию в девятом классе, имеет ставку всего три часа в неделю и живет на эти деньги. Ясно, что художественная правда не равняется правде жизни, но не до такой же степени».

На странице 172 мы обнаружим запоздалую попытку эпатировать читателя — беременную некрасивую восьмиклассницу с непременной цитатой из песни В. Цоя. Роман тайно наблюдает за своими учениками в соцсетях, упиваясь их нравственным падением и сознанием собственной непогрешимости. На странице 185 мы увидим учительско-директорский суд над нехорошим еврейским мальчиком, который слишком зазнался и не уважает учителей и товарищей. «Направляясь в тот день домой, Роман столкнулся с Максимом Максимычем, нервно курящим во дворе школы.

— Поверь, Павлович, будь моя воля, застрелил бы упыря хоть сейчас, — сказал Максим Максимыч. — Рука бы не дрогнула. Навидался я таких. Как взрослеют, либо сбиваются в стаю, либо превращаются в аморальных типов. То есть при любом исходе отравляют существование всех, кто вокруг.

— Как с ними бороться? Без расстрелов, имею в виду.

— Я бы в одиночную камеру сажал пожизненно. С одной стороны, накладно для государства, а с другой — сигнал для всех, кто плохо себя ведет. Еще вариант: прятать в дурку и колоть препаратами до овощного состояния».

На странице 192 герой осмеливается сказать «тупая пизда». Дети в шоке.

«Класс ахнул. Туктарова выкатила глаза.

— Вас смущает, когда учитель произносит грязные слова? — сказал Роман. — Я потому и произношу, чтобы вы оценили, насколько мерзко они звучат. Есть еще более мерзкие вещи. Например, тыкать пальцем в надписи на заборах и хихикать в ладошку. Слово из трех букв, ха-ха-ха.

— Роман Павлович, давайте продолжим урок? — мягко попросила отличница Гараева.

— Погоди, Алина. «ТП» может означать все, что угодно. Творительный падеж, тульский пряник, теплый пляж. Тем не менее некоторым личностям не терпится свести все к ругательству. Я вижу в этом дефицит фантазии. А дефицит фантазии в пятнадцать лет — это диагноз. Это куда страшнее, чем неспособность склонять числительные.

Класс молчал, пережидая неловкие секунды».

Молодой учитель движется к единственно возможному в реальности финалу — увольнению за избиение ученика. Однако вишенкой на торте станет выговор от директора за пропаганду атеизма.

Повествование о школьной жизни перемежается письмами отсутствующей девушке Кире и воспоминаниями о ней. Для сюжетной линии с Кирой напрашивается финал в стиле Леонида Андреева. Так и есть, появляется обиженный высокомерием Романа сосед-зек, который угрожает поставить инотеллигентную парочку раком. Роман, конечно, боится. Зека триумфально наказывает некий Ростислав, но Кира уже ушла от своего немужика. Для полного литературного экстаза Роману теперь не хватает только пьющей попадьи и Васи-идиота.

Если бы не репрессивная толерантность, вместо этой рецензии можно было бы написать пару строк: «Эта книга — про ушибленного культурным багажом напыщенного задрота, который не прижился в средней общеобразовательной школе г. Казань по причине СПГС и ОБВМ. Мне не понравилось».

Однако долг критика вынуждает меня добавить, что этот роман — своего рода исповедь сына века, героя времени, то есть обчитавшегося Библии и Маркузе хипстера-неудачника, трагически столкнувшегося с реальностью в лице нехорошего соседа, нерадивых учеников и их черствых родителей. Если бы автор следовал уже сложившейся русской литературной традиции, герой от скуки подстрелил бы на дуэли физрука и отправился в СИЗО, размышляя о судьбе России и несовершенстве и косности образовательной системы.

В этом романе сложно определить, где излагается авторская мысль и где начинается ирония или то, что тридцатилетки называют «постиронией».  Приведу на всякий случай определение постмодернистской иронии из авторитетного источника:

«И если чтобы быть модернистом, надо было иметь хоть какое-то подобие головы на плечах, то для бытия постмодернистом не нужно абсолютно ничего — можно хоть кучу наложить посреди комнаты, наставить рядом табличек с надписями а-ля "ирония", "постирония", "метаирония" и тупо ждать, пока кому-нибудь не станет от этого смешно. И никакой критики постмодернизм не воспринимает принципиально, некритикуемость прописана у него в определении, поскольку:

а) все безумные формы проявления постмодернизма крайне разнообразны, "всем не угодишь" и

б) мнение жалких людишек ничего не стоит».

То ли автор насмехается над своим персонажем, и все нравственные искания Романа — это какое-то изощренное издевательство над думающей молодежью, то ли этот текст должен восприниматься как некие настоящие нравственные искания юноши, ходящего в истине. На этой то ли пессимистической, то ли оптимистической ноте мне придется оставить книгу «Непостоянные величины» в области непостоянных величин, поскольку невозможно определить, насколько она хороша или плоха. Благодаря искусно необозначенной авторской позиции эта книга не нуждается в критике. Счастье — это не когда тебя понимают, а когда ты умеешь говорить так, чтобы тебя принял читатель.

З.Ы. «Беллс» — это гадость, не пейте такое, если не хотите отравиться.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу