Елена Одинокова

Складки

Валерий Кислов
Складки

Другие книги автора

Страница 50 проклята! Не читайте ее!

Как вы думаете, почему рецензенты не могут продвинуться дальше первых двух рассказов? Критики, писатели и переводчики словно не в силах преодолеть некий невидимый барьер, отделяющий нас от сакральной части книги, куда профанам вход воспрещен. Видимо, на странице 50 есть нечто грандиозное, пугающее, поражающее воображение? Постараемся разобраться в причине этого загадочного явления.

С одной стороны, я знаю, что Любовь Беляцкая что попало не напечатает. Книга написана хорошим языком, она достаточно интеллектуальная — в том плане, что автор постоянно думает. С другой стороны — автору уже сразу хочется пожелать поменьше размышлять стоя на месте и не оглядываться на уже существующую литературу.

Первый же рассказ отсылает нас к мотиву двойничества, известному еще со времен По, Стивенсона, Уайльда, Достоевского. Шучу, с античных времен. После многократных экранизаций «Доктора Джекила и мистера Хайда» сей мотив выглядит, мягко говоря, уже несвежим, как простыни в отечественном поезде после полутора суток пути. Правда, герой едет в поезде европейском, по привычке всех новомодных отечественных персонажей, отчаянно и умно рефлексируя. Кто-то воспользовался стоп-краном, но герой ничего не видел. Точнее, не осознает. Все уверены, что это сделал он. А что в остатке? Тонны его мыслей о том, о сем. Мол, остановите землю — сойду. Вы не дождетесь чего-то актуального.

И не важно, филолог ли автор. Не важно, переводчик он или журналист. Главное, чтобы он обладал развитым воображением, а не фиксировал, как акын, все, что герой видит по дороге. Кстати, вот наш герой уже летит куда-то на самолете после серии терактов:

«Я уже не раз летал из Лос-Анджелеса в Париж и из Парижа в Лос-Анджелес. Аэропорты в Париже и Лос-Анджелесе не намного веселее, чем вокзалы в Кельне или Бонне: все, разумеется, больше, ярче и громче, но от этого вовсе не радостнее. Разумеется, лучше сидеть в светлом и сухом зале с книгой в руках, чем слоняться по темным переходам и сырым перронам с рюкзаком за спиной. Но и там и сям существуют некая оторванность пространства, зыбкость времени и нудящая тоска. Как правило, аэропорт отдален от города, от земли; это территория закрытая, заказная, зарезервированная, она недоступна просто так, на нее не заступают запросто, не заходят случайно, вдруг, по настроению. Пассажир ― человек уже несколько отличный от других, так как он собирается (вопреки всем законам природы) лететь: вроде бы еще на земле, но уже и воздух не такой, и запах другой, и в ушах как-то закладывает, а где-то недалеко что-то куда-то с ревом взмывает».

Любой из читателей много раз проходил процедуру регистрации, проверки документов и досмотра в аэропортах. Он платит деньги не за то, чтобы ему пересказывали эти не слишком веселые процедуры, снабжая их такими «философскими открытиями» и яркими впечатлениями, будто сам автор летит в первый раз. Что-то должно произойти. Хоть что-то. И вот да. Герой в очереди решил утеплиться, достал из багажа рубашку и надел ее. Но переодевался в очереди не он, переодевалась какая-то иная сущность, герой не виноват. Задержали за непристойное поведение, конечно, нашего героя. И долго поучали, мурыжили. И все свысока. Очень глубокий смысл, Карл! Только в чем он? В том, что просвещенные европы и сша тоже могут придраться за нарушения неких общепринятых норм? Или в побитом молью киношном мотиве?

«Я уже давно задумываюсь о морском путешествии, и каждый раз меня, с одной стороны, что-то останавливает, а с другой — что-то подталкивает...» Право, не стоит пускаться в плаванье, имея такие проблемы с идентичностью. Батенька, вы сами, случайно, не двойник и не клон Аствацатурова с его «Пеликанами»? Думаю, он и дернул стоп-кран, и переоделся в аэропорту, чтобы не спалить очередную партию свечей от геморроя.

 

В следующем опусе герой посещает «вечер иногородних поэтов». Там он выпивает виски неопределенного происхождения и размышляет о том, как дамы матерятся. Хочется и его самого уже куда-то послать, но постараемся быть толерантными, а не как критик Коровин… Дорогой автор, упражняйтесь, пожалуйста, в написании эссе об особенностях произношения мата на каком-нибудь блог-сервисе, там этим ковырянием в обсценной лексике самое место. В литературе нужно не думать о словах, а употреблять их, и желательно в меру и к месту. Время идет, герой употребляет спиртное и думает о хуях. Нет, не подумайте, он не гей, а филолог.

Что-то должно произойти. Ведь это рассказ. Хоть одно событие на несколько страниц обсценной жвачки. Критическая масса раздражения нарастает. И что? И ничего. Герой поразмышлял о матерящихся фемках с небритыми ногами, да и пошел восвояси. Второе мероприятие, посвященное какой-то промысловой рыбе. Сперва доклады, потом все жрут. Герой занимается самокопаниями и размышляет о рыбной вони. Третье мероприятие – вручение какой-то литпремии. Не дождетесь! Было, как обычно, очень скучно. Слушая выступающих, герой словил внезапный припадок аллергического кашля и с облегчением покинул зал вместе с супругой. Дорогой товарищ, понятно, что вы свободолюбивый, умный, интересный и т. д., и вас тошнит от других жалких людишек, которые имели наглость выступать со своими ничтожными речами. Но что бы вы сами сказали этим писателькам и поэтишкам? Что у вас аллергия на людей? Засим закроем эту книгу. Ведь у критика тоже может быть аллергия — на авторов.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу