Смотреть трансляцию

Елена Одинокова

Складки

Валерий Кислов
Складки

Другие книги автора

Страница 50 проклята! Не читайте ее!

Как вы думаете, почему рецензенты не могут продвинуться дальше первых двух рассказов? Критики, писатели и переводчики словно не в силах преодолеть некий невидимый барьер, отделяющий нас от сакральной части книги, куда профанам вход воспрещен. Видимо, на странице 50 есть нечто грандиозное, пугающее, поражающее воображение? Постараемся разобраться в причине этого загадочного явления.

С одной стороны, я знаю, что Любовь Беляцкая что попало не напечатает. Книга написана хорошим языком, она достаточно интеллектуальная — в том плане, что автор постоянно думает. С другой стороны — автору уже сразу хочется пожелать поменьше размышлять стоя на месте и не оглядываться на уже существующую литературу.

Первый же рассказ отсылает нас к мотиву двойничества, известному еще со времен По, Стивенсона, Уайльда, Достоевского. Шучу, с античных времен. После многократных экранизаций «Доктора Джекила и мистера Хайда» сей мотив выглядит, мягко говоря, уже несвежим, как простыни в отечественном поезде после полутора суток пути. Правда, герой едет в поезде европейском, по привычке всех новомодных отечественных персонажей, отчаянно и умно рефлексируя. Кто-то воспользовался стоп-краном, но герой ничего не видел. Точнее, не осознает. Все уверены, что это сделал он. А что в остатке? Тонны его мыслей о том, о сем. Мол, остановите землю — сойду. Вы не дождетесь чего-то актуального.

И не важно, филолог ли автор. Не важно, переводчик он или журналист. Главное, чтобы он обладал развитым воображением, а не фиксировал, как акын, все, что герой видит по дороге. Кстати, вот наш герой уже летит куда-то на самолете после серии терактов:

«Я уже не раз летал из Лос-Анджелеса в Париж и из Парижа в Лос-Анджелес. Аэропорты в Париже и Лос-Анджелесе не намного веселее, чем вокзалы в Кельне или Бонне: все, разумеется, больше, ярче и громче, но от этого вовсе не радостнее. Разумеется, лучше сидеть в светлом и сухом зале с книгой в руках, чем слоняться по темным переходам и сырым перронам с рюкзаком за спиной. Но и там и сям существуют некая оторванность пространства, зыбкость времени и нудящая тоска. Как правило, аэропорт отдален от города, от земли; это территория закрытая, заказная, зарезервированная, она недоступна просто так, на нее не заступают запросто, не заходят случайно, вдруг, по настроению. Пассажир ― человек уже несколько отличный от других, так как он собирается (вопреки всем законам природы) лететь: вроде бы еще на земле, но уже и воздух не такой, и запах другой, и в ушах как-то закладывает, а где-то недалеко что-то куда-то с ревом взмывает».

Любой из читателей много раз проходил процедуру регистрации, проверки документов и досмотра в аэропортах. Он платит деньги не за то, чтобы ему пересказывали эти не слишком веселые процедуры, снабжая их такими «философскими открытиями» и яркими впечатлениями, будто сам автор летит в первый раз. Что-то должно произойти. Хоть что-то. И вот да. Герой в очереди решил утеплиться, достал из багажа рубашку и надел ее. Но переодевался в очереди не он, переодевалась какая-то иная сущность, герой не виноват. Задержали за непристойное поведение, конечно, нашего героя. И долго поучали, мурыжили. И все свысока. Очень глубокий смысл, Карл! Только в чем он? В том, что просвещенные европы и сша тоже могут придраться за нарушения неких общепринятых норм? Или в побитом молью киношном мотиве?

«Я уже давно задумываюсь о морском путешествии, и каждый раз меня, с одной стороны, что-то останавливает, а с другой — что-то подталкивает...» Право, не стоит пускаться в плаванье, имея такие проблемы с идентичностью. Батенька, вы сами, случайно, не двойник и не клон Аствацатурова с его «Пеликанами»? Думаю, он и дернул стоп-кран, и переоделся в аэропорту, чтобы не спалить очередную партию свечей от геморроя.

 

В следующем опусе герой посещает «вечер иногородних поэтов». Там он выпивает виски неопределенного происхождения и размышляет о том, как дамы матерятся. Хочется и его самого уже куда-то послать, но постараемся быть толерантными, а не как критик Коровин… Дорогой автор, упражняйтесь, пожалуйста, в написании эссе об особенностях произношения мата на каком-нибудь блог-сервисе, там этим ковырянием в обсценной лексике самое место. В литературе нужно не думать о словах, а употреблять их, и желательно в меру и к месту. Время идет, герой употребляет спиртное и думает о хуях. Нет, не подумайте, он не гей, а филолог.

Что-то должно произойти. Ведь это рассказ. Хоть одно событие на несколько страниц обсценной жвачки. Критическая масса раздражения нарастает. И что? И ничего. Герой поразмышлял о матерящихся фемках с небритыми ногами, да и пошел восвояси. Второе мероприятие, посвященное какой-то промысловой рыбе. Сперва доклады, потом все жрут. Герой занимается самокопаниями и размышляет о рыбной вони. Третье мероприятие – вручение какой-то литпремии. Не дождетесь! Было, как обычно, очень скучно. Слушая выступающих, герой словил внезапный припадок аллергического кашля и с облегчением покинул зал вместе с супругой. Дорогой товарищ, понятно, что вы свободолюбивый, умный, интересный и т. д., и вас тошнит от других жалких людишек, которые имели наглость выступать со своими ничтожными речами. Но что бы вы сами сказали этим писателькам и поэтишкам? Что у вас аллергия на людей? Засим закроем эту книгу. Ведь у критика тоже может быть аллергия — на авторов.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу