Елена Одинокова

Алёшины сны

Владимир Мироненко
Алёшины сны

Другие книги автора

«У» значит «упорство»

В те славные времена, когда Упырь Лихой еще не был нацбестовским критиком и помогал другу Коле Зырянову издавать литературную газету «ХуЛи», нам впервые прислали рукопись нашего сермяжного квасного Джойса. Мы честно пытались ее читать и отложили с вердиктом КГ/АМ. Если верить словам Хайдеггера, что язык это дом бытия, то Мироненко, несомненно, живет в аду, притом значительно ближе к ядру Земли, чем Джойс, Мамлеев, Пелевин, Сорокин, Берроуз, Радов, Колядина, Шмараков и другие черти, то есть игроки в области изящной словесности. Есть произведения, в которых языковые игры осмысленные, встраиваются в концепцию произведения, работают на его идею и пр. Есть «шкатулочные романы», в которых критики запоздало находят этот самый потаенный смысл. (Роман Шмараков, к примеру, такой любитель шкатулок, наполненных шкатулками и деконструкцией деконструкторов.) Есть произведения, написанные «паприколу», к которым идея вообще не прикручивается ввиду их собственной избыточной, монструозной кучерявости. И перед нами как раз такой текст. Товарищ У, как истинный пассионарий, верный делу литературной революции, много лет пробивал стену молчания, непонимания и зависти к подлинному таланту и наконец-то достиг нашего литературного чистилища. Другой товарищ за это время подарил бы миру много новых книг и под сию лавочку пропихнул бы старую, но наш товарищ не сдавался, и вот этот Улисс, то есть Распутин, снова лежит перед нами в наипохабнейшей позе.

После того, как Ольга Погодина-Кузьмина отведала тюри товарища Мироненко, настал черед и мне достать ароматный продукт, который я ниасилел много-много лет назад, когда постмодернизм был большим, Сорокин — популярным, а авторы были маленькими, глупыми и амбициозными. С тех пор роман стал даже лучше, примерно как китайские «столетние яйца». Набрался русского духу, позеленел и окреп.

Очевидно, что из всех авторов товарищу ближе Масодов. Фантасмагория, ебля, магия, символизм, апокалипсис, история начала 20 века, вонь и грязь. Все это мы уже где-то видели. «Старец» засыпает Алешеньку земелькой, заливает водичкой, и сила природных стихий отправляет цесаревича в мир магического реализма.

Во-первых, скажу о языке. Участь сего столетнего яйца тем более злосчастна, что мода на николаевскую эпоху сейчас существует благодаря группе «Дореволюціонный Совѣтчикъ». Ентими мужицкими мо современных сударынь и сударей более не удивишь, ведь они уже слышали композиции «Мой удъ», «Мой афедронъ», «Табаку кисетъ», «Аптекарский морфинъ», баттлъ Фурункула с Мироном и пр. И эти стилизации представляются почтенной публике гораздо более смешными, чем книга Мироненко, которая за долгие годы так и не стала широко известной въ узкихъ кругахъ. Несмотря на странную речь Григория, роман читается достаточно легко и местами способен развеселить читателя, примерно как афедрон Колядиной.

Во-вторых, поспешу добавить, что автор далеко не дурак. В романе таки присутствует идейное наполнение: мол, учить уму-разуму папеньку с маменькой уже поздно, а Алешенька еще может стать надёжей земли русской. Старец объясняет мальчику, что природа не подчиняется людям, что бабы свою силу берут от мужиков (зато они умнее и потому их в армию не берут), что свое тело надо любить и т. д.

Скажу даже, что роман имеет послевкусие — тонкую грусть и жалость к глупым и мягким русским людям, которые черпают силы в родной земле и вынуждены страдать от глупых западных идей. Автору, на мой взгляд, ближе почвенничество, нежели социализм и либерализм.

Григорий — этакий русский Нострадамус, он баюкает цесаревича и шепчет, высипывая:

«Вода заберёт меня, утянет, сомкнётся надо мной, и вода придёт в царствие сие! Смерть моя плотину прорвёт. Прорвёт плотину! Великий потоп нахлынет, и сметёт всё на своём пути, и снесёт то, что стояло триста лет, и будет великое очищение от грехов, от глупостей и дурнот,и не будет спасения, не будет оправдания, не будет пощады! И судьбишки понесутся, как судёнышки, и с корнем вырвана будет грибница и сожжена, ибо станет та вода — огнём. И новый Владимир в огне будет крестить Русь, новой верой, и не будет в этой вере места богу, потому что русский бог умер давным-давно! Тс-с-с! — прижимает Григорий палецк губам, содрогнувшись. — Больше, чем надо, говорю тебе я. Рано тебе такие вещи слушать, а — когда же потом. Эх-ма —было бы у нас время! Было бы время!»

Старец, конечно, знает, как умрет Алешенька, но выполняет свой долг лекаря и наставника, поскольку осознает свою немалую роль в мировом историческом процессе, а также в литературе и кино. Покудова старец медитировал в построенной им самим землянке, ему явился зеленый Христос, олицетворяющий природные силы и людские духовные искания, и научил его уму-разуму. Иисус объяснил, что его предназначение — принести себя в жертву, и Григорий, очевидно, смирился с идеей жертвенности, спасающей человечество: «Понимашь ли, миленькай: принявший силу станет жертвой, вот кака заковыка. Слабый в жертву не годится: хоша и могёт быть жертвой, а — пустяковой! Проку от ея никакого. Ить и мы с тобою жертвы, потому что сильны: ты — царь, я — молитвенник... — Я не хочу быть жертвой! — топает ножкой Алёша. Григорий смотрит будто бы сквозь него».

Алешенька спит и видит Владимира Ильича Ленина, видит «судьбинный сон» про смерть Распутина, а также наблюдает во сне, как Распутин пьет в купе с Блоком и совокупляется с бабами. Алешенька выпускает на волю сидящего в клетке щегла по кличке Свобода. А в это время его папенька, абсолютный монарх, заигрывает с народом, примеряя опасный либерализм на русский лапоть. Вместо щегла непутевый папенька обещает подарить Алеше ружье и говорит, что святость это, конечно, хорошо, но дело настоящих мужчин — война. Например, с дядей Вилли.

Как мы понимаем, папА уже совершил две фатальные ошибки. «Свобода подлетает ближе, и Алёша может слышать сиплые гнусавые слова: — Анафема! Анафема! Антихрист восстал! Четыреста пятьдесят ложных пророков Вааловых заколол Илья пророк. Господи, дай сил заколоть одного! Господи, спаси, сохрани, избави от лукавого!»

Тут бы и похвалить автора за то, как он мило и ловко передает историю России глазами ребенка, если бы в текст не лезли неуместные шутки и аллюзии — вороны, мол, не то, чем кажутся. Это могла бы быть поистине замечательная книга, но весь ее контент уже был создан до товарища У, который, в отличие от Григория, не провидец, а подражатель. Не побоюсь сказать, что именно это чтиво как раз-таки просится на экран, чтобы изрядно взволновать посетителей артхаусных фестивалей, и плевать, что про Распутина только ленивый не снимал. Главное, чтобы публика потом не разнесла кинозал, как на показе «Фандо и Лис» в Мехико.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу