Ольга Погодина-Кузмина

Инверсия Господа Моего

Владислав Городецкий
Инверсия Господа Моего

Другие книги автора

Владислав Городецкий «Инверсия господа моего»

Два молодых автора примерно одной весовой категории, два сборника своеобразных и ярких рассказов — вполне можно было бы устроить литературный баттл Владислава Городецкого и Павла Селукова.  Соперничество вполне оправданное — и тот и другой пишут о современной жизни, преимущественно о молодых героях, описывая круг тем, волнующих сегодняшнего человека в кризисной ситуации.

Даже имена-фамилии подсказывают тему противостояния. Сельский, провинциальный, патриархальным духом веющий Павел-Пашка и городской, из слов и смыслов городящий изгородь изысканный Владислав.

Кстати, это соперничество-сопоставление позволяет взвесить на весах литературы два магистральных мировоззрения, разделивших общество на два лагеря. Условно и приблизительно, но все же Селуков занимает фронт так называемых «традиционных ценностей», его герой вполне спокойно может переместиться на тридцать, пятьдесят, даже двести лет назад и найти свое место и общий язык с людьми, не знавшими телевизора, интернета и слова «трансгендер». Персонажи рассказов Селукова при всей причудливости сюжетов полны здравого смысла и душевного здоровья. Герои Городецкого, напротив, больны всеми болезнями современного общества — они социопаты, под ряской эгоизма и равнодушия в них таится желание вцепиться в горло ближнему — ну, или, по крайней мере, готовность обложить этого ближнего оскорблениями в соцсетях. Проще говоря, брутальные типажи «неинтеллигентных рассказов» кажутся вполне безобидными ребятами на фоне «интеллигентных» психопатов, маньяков, истово верующих и неистово скучающих гомункулусов, смачно описанных Городецким.

Открывается сборник рассказом «Реборн». Здесь на наших глазах стирается грань между реальностью и искусственной, придуманной жизнью напоказ. Молодая мать по необходимости оставляет ребенка на попечение подруги, которая много лет играет в материнство с куклой-младенцем. Чувства и мысли героинь описаны так убедительно, что в какой-то момент становится физически, по-настоящему страшно — за несчастную Иру, за ее ребенка и за всех нас, которых ждет за порогом новый бесчеловечный мир.

В рассказе «Сверхновая» разрабатываются темы и сюжеты, в которые погружен и известный маргинальный автор Упырь Лихой. Городецкий описывает будни вебкам-моделей куда более сдержанно, без отвязаного хулиганства, но вывод его оказывается столь же пессимистическим. Безграничная свобода эксплуатации человека человеком, в том числе сексуальной эксплуатации самых разных видов и способов, приводит к опустошению и самих участников процесса, и его потребителей. Впрочем, если персонажи Упыря застревают в компьютерной реальности намертво, некоторым из своих героев Городецкий дает шанс. Так, девушка Настя, которая почти случайно залипает в идиотском мире виртуального секса, все же возвращается в реальность и, хочется надеяться, обретает счастье в традиционном замужестве и рождении ребёнка.

К слову сказать — что-то совсем не складывается у нынешних номинантов на «Нацбест» с эротическими сценами. Я не согласна с бытующий теорией, что русский язык не предназначен для описания секса и эротики – русский язык предназначен для чего угодно, и это доказали в свое время Пушкин, Бунин, Набоков, Лимонов. Другое дело, что постельные сцены современный автор часто описывает как технологию, последовательность действий, зачастую настолько натуралистических и неаппетитных, что хочется пожалеть их участников. Все же хочу напомнить, что интимная близость – это не просто доминирование самца над самкой или другим самцом, но еще и человеческие чувства, эмоции, рефлексия. Увы, камертон гуманизма в этих эпизодах почти всегда дает сбой.

Возможно, причиной тому — гордость и дерзость современного человека, увлеченного строительством вавилонской башни из кирпичей своего безграничного эгоизма.

Как говорит об этом один из персонажей эпистолярного рассказа «Сергей неверующий»:

«Я жил, как считал нужным и виновен лишь в том, что полагался исключительно на достоверное, обходился тем, что есть, и верил в то, что было подтверждено собственным опытом».

Сюжет этого рассказа — новое пришествие Месии, который заявляет о себе сначала в Твиттере, а потом в многочисленных телешоу, в том числе в передаче Ивана Урганта. 

Впрочем, поиски бога и прочая инверсия — предмет темный, исследованию не подлежит. Возможно, поэтому рассказ «Отец» об отношениях паствы и священника в католическом приходе показался мне несколько запутанным и литературно-вторичным, отсылающим к антиклерикальным произведениям Стендаля, Анатоля Франса.

Шкатулка в шкатулке, рассказ «Гробик» - чистый Сорокин. Здесь есть и пугающая антиутопия, и многослойная модель будущего, и остросоциальная сатира. Дочь Алиса (как ее называет герой), с десяти лет меняла имя, «чуть не задохнулась от трубки, которую проглотила, чтобы сымитировать кадык», затем решила пойти на «хирургическую гендерную коррекцию». Для этого девочке понадобилось «сдать тест на зрелость», попробовать анальный и оральный секс, который становится причиной ее смерти — отец буквально забивает ей дыхательные пути глиняным фаллосом с погремушкой.

Герой — как представляется, условный либерал, в молодости боровшийся за ту самую абстрактно-невнятную свободу, о которой мы так много слышим сегодня, прижился в новом мире бесконечных сексуальных и гендерных экспериментов и легко находит им оправдание:

«Мне всегда нравилась эта процедура, смею предположить, что ее возникновение обязано политическим акциям, которые мы устраивали в молодости. Помню, как ночью писал баллончиком: «Лишить права голоса молокососов и маразматиков!» на фасаде Зимнего дворца. Только политически близорукий не увидит связи этой акции с тестом на зрелость».

Впрочем, и в прекрасном мире неполживого будущего свобода все же оказывается неполной, огороженной досадными рамками.

«Единственное, что поможет мне развеяться, — подумал я, — бордель на Садовой. Можно было добраться и до Марата — там девочки поприятнее, но это заняло бы больше времени, а мне не терпелось избавиться от груза. Но ничего не вышло. Как ни старалась узбечка Шахло, на нее мой прибор не реагировал. Я сказал, что дело в маленькой груди — две виноградины, и ударил ее несколько раз по лицу. Меня выставили за дверь — оказалось, Шахло была унтерменшей третьего поколения, почти обрусевшей, а таких не то что бить, но и оскорблять теперь нельзя. Кто же знал?.. Хотя можно было и догадаться — она позволяла себе разговаривать без акцента».

Городецкий пишет смешно, легко, изобретательно. Герои живые, убедительные, очень разные. В сборнике есть вполне реалистическая (несмотря на некоторые фантастические допущения сюжета) история о национальной розни. Дружба русского и казахского подростков, предчувствие войны с неминуемым трагическим финалом. Есть фантасмагория, сорокинская же по духу драма-исповедь генетического гибрида (как я поняла, навеянная неравнодушием автора к личности Захара Прилепина, еще кое-где упомянутого в намеках). Рассказы иногда грешат логическими неувязками и обрывистым финалом, но читать молодого писателя интересно, он умеет захватить внимание и повернуть вроде бы привычную проблему неожиданной стороной.

Лично я по итогам сражения Селуков-Городецкий объявила бы боевую ничью. Владислав Городецкий показывает, каким адом может стать для человечества индивидуализм и бесконтрольная свобода. Но и Селуков, в общем-то, предлагает уютный, привычный, болотистый, но тоже в своем роде адок.

Где же выход — спросите вы? А выход в том, чтобы читать хорошие книги, пока их пишут живые, молодые, теплокровные писатели, а не какие-нибудь ноботы. 

«Я сидел на полу, открыв читальную, и втыкал в новый роман Петра Довлетского. Это нобот, пишущий на базах Достоевского, но пишущий, разумеется, в разы лучше прототипа. «Нет, людям, конечно, никогда не догнать ноботов по части творчества, тем более по части литературы», — думал я. Чикки Брикки, который в этих делах смыслит побольше моего, говорит, что Довлетскому открыто вообще все — личные переписки, истории запросов, внутренние криминальные отчеты, засекреченная и конфиденциальная информация, не говоря уже о камерах наблюдений, — для создания глубины психологизма и нетривиальности сюжетов».

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу