Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2020

s

Работает Большое жюри премии

читать рецензии

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Денис Епифанцев

Некоторые не попадут в ад

Захар Прилепин
Некоторые не попадут в ад

Другие книги автора

Захар Прилепин. «Некоторые не попадут в ад»

 

У философа Жака Деррида есть определение: «Критик защищает художника от медицинских и психологических редукций». Это определение, среди прочего, обозначает так же и то, что герой никогда не равен автору. Герой – всегда продукт воображения. Автор – живой человек. И даже если маска героя слилась с лицом автора настолько сильно, что отделить ее можно только вместе с кожей, критик обязан видеть эту разницу. Обязан проделать эту работу по различанию.

Это простое правило сильно облегчает задачу при чтении романа Захара Прилепина «Некоторые не попадут в ад».

Сложность же заключается в том, что автор с самого начала, уже с обложки, начинает использовать двойную сигнальную систему. Жанр книги определяется как «роман-фантасмагория». Роман – это почтенный литературный жанр, который иногда достигает вершин реализма и может даже иногда демонстрировать амбиции на переустройство реальности, но никогда не забывает о том, что он прежде всего конструкт, схема, игра ума конкретного автора. Роман – сконструирован. Жизнь – нет. Даже если роман утверждает обратное – это кокетство со стороны автора, но не более.

Фантасмагория же, в отличии от романа, никогда даже и не претендовала на реализм. Она всегда была рассказом о фантастических событиях, не имеющих опоры в реальности.

Роман-фантасмагория – это удвоение. Это сконструированная фантазия. Тавтология. Нереальная-нереальность.

С другой стороны, прямо на обложку вынесена цитата из книги «Кто-то романы сочиняет – а я в них живу». При условии, что автор романа Захар Прилепин (псевдоним писателя) и главный герой Захар как бы один и тот же человек и весь текст написан от первого лица, эта цитата должна маркировать, что все произошедшее в книге есть живая жизнь.

Оба эти определения, вынесенные на обложку, как бы расщепляют ткань романа. Получается не одна книга, а две, каждую из которых нужно обсуждать отдельно.

Первая книга о войне. Герой утверждает, что прочитал тысячи книг, а, следовательно, знает, как именно должна выглядеть такая книга и старательно ее воспроизводит. Все атрибуты военного романа в наличии: передвижение войск, описание военной повседневности, боевые действия, немного хаотичные и бессмысленные, но это тоже стандарт – война непредсказуема. Специальные термины, которыми перечисляют вооружение и описывают рутину, должны подтверждать, что автор все это не из головы взял, а действительно знает.

Героя окружают сослуживцы. Герою они очень нравятся. Это красивые и добрые люди, которые оказались на войне не волею случая, а совершив сознательное действие. Они, как и герой, пришли к этой войне сами. Это их выбор.

Каждого из них герой хочет отметить. Он описывает какой-нибудь показательный случай из жизни, наделяет их какой-нибудь сверхспособностью (это может быть суперсила, проявляющаяся в бою или в быту, это может быть острый ум, помогающий решать сразу множество дел, это может быть вера в бога. Вера для героя тоже сверхспособность) и акцентирует внимание на смехе и радости, которые испытывают эти люди. Они все много и счастливо смеются, много шутят и заливаются детским непосредственным смехом. Они все излучают радость.

Герой скрывает их имена. Вместо имен есть только позывные: “Казак”, “Атаман”, “Злой”, “Шаман” и т.д. Это прием, при помощи, которого герой снова указывает на “реалистичность” происходящего. На то, что все это не выдумано. Что-то вроде: как жизнь повернется, мы не знаем, а людям еще жить, поэтому я не скажу вам, как их звали в реальности, но дам возможность с ними познакомиться. Встретите на улице – ни за что не перепутаете.

Сама война, существующая в воспоминаниях героя, описывается не как набор последовательных действий, а как набор героизированных открыток. Герой всегда находится в центре хорошо организованной сцены: вот он стоит на летнем пригорке с травинкой зубах и смотрит куда-то вниз, где, подчиняясь его воле, разворачивается работа по воссозданию театра военных действий. Вот он сидит с солдатами своего батальона в окопе и пьет очень горячий чай. Вот в кафе с главой республики: они едят, пьют, герой старательно подчеркивает, что пьют и не пьянеют, и обсуждают дальнейшие действия.

Герой вынимает эти открытки из памяти, на которую подчеркнуто жалуется, создавая тем самым эффект очень личного взгляда, и тщательно воссоздает атмосферу. Эти сцены всегда — смесь немного романтизированных представлений, отсылающих к первой мировой, когда после тяжелых боев выжившие отправляются на бал, и, чтобы немного снизить пафос, некоего Бахтинского карнавала, но очень целомудренного: никаких мужских шуток, никакого телесного низа.

Так проходит примерно треть романа, а потом, как магнитофонная пленка, которую склеили, все начинается заново. А потом еще раз.

Собственно, разрушение ткани реальности, распад личности и моральных ориентиров фиксируется именно в этих повторах. С каждым новым оборотом пленки что-то неуловимо сдвигается, но герой, увязший в алкогольном делирии, снова и снова воссоздает один и тот же набор действий, снова и снова рассказывает одни и те же истории, в надежде получить другой результат.

Передвижение войск вроде бы есть, люди снимаются с одних мест и обустраиваются на других местах, но при этом в любую точку можно добраться за 20 минут. География невнятная, карта - комок мокрой бумаги. Герой старается как-то это перемещение зафиксировать, но получается все время одно и то же: даже машину он оставляет все время под разлапистым деревом.

Сослуживцев становится все больше, и каждый из них снова и снова описывается набором из трех составляющих: история из жизни, суперсила, смех. Эта стандартизированность, вместе с постоянным обозначением позывного вместо имени, который как обращение на “Вы” создаёт дистанцию, играет плохую службу – все эти люди, которые по мысли героя должны были показать разнообразие характеров и лиц, обозначить некую «народность» войны, сливаются в неразличимую массу без имен, отличительных признаков, которые с каждой страницей хохочут все больше и больше.

К третьему повтору язык предает героя, выдает его с потрохами, и он окончательно превращается в социопата. Любое военное действие аргументируется не стратегическим планированием, а куражем. Да, говорят персонажи, мы ничего не добьемся, если начнем наступление, так хотя бы позабавимся. В какой-то момент герой получает письмо от старого боевого товарища, который просится к нему в батальон: ему плохо и он спивается, но герой ему отказывает потому, что на войну нужно ехать не от горя, а от счастья. У меня, говорит герой, все хорошо: умница и красавица жена, прекрасные дети, дом полная чаша – я поэтому и поехал на войну. Да и сама война описывается как праздник, чистое родниковое счастье, “сами патроны – праздничные, золотые, приятно их перебирать пальцами”.

При этом, то, что по идее должно составлять самое внимание рассказчика – ужасы и безумие войны, оставляет героя равнодушным: раненые и убитые ни со стороны противника ни со своей стороны если и вызывают отклик внутри у героя, то какой-то шаблонный, очень литературный. Как будто герой знает, как нужно вести себя в такой ситуации и старательно имитирует человеческую реакцию. Единственный убитый, кто хоть что-то задевает (во всяком случае герой старается объяснить свои чувства) – это Александр Захарченко (один из немногих, кто назван по имени). Но даже и в этом случае – основное сожаление сосредотачивается не на потере “друга”, а на том, что война кончилась и больше не будет вот этой радости, забавы и чистого родникового счастья.

Вместо них придут “Взрослые, которым ничего не интересно кроме цифр”.

Но есть и вторая книга. Это авторский голос в рассказе, который снова и снова, с некоторым маниакальным упорством, возвращается, крутится вокруг одной единственной мысли: возможности войти в историю. Каждый 20-30 страниц герой отмечает, что его не узнали; ни его лицо, ни его фамилия ничего не говорят пограничникам; кто-то с удивлением – Не знал, что ты знаменитость – обнаруживает, что новости про героя могут попасть в мировые ленты; размышления почему о греках помнят, а о нас помнить не будут; представь будем сидеть через десять лет и думать – могли войти в историю, а не сделали; что скажет сын, когда его спросят про отца. И так далее.

Из этого пристального внимания разворачивается немного завораживающая картина: участие в войне было для автора возможностью выйти за пределы своего поколения. Это была попытка остаться в истории.

Все сцены, в которых упоминаются мировые знаменитости: вот герой за одним столом с Эмиром Кустурицей и Моникой Белуччи, а потом режиссер говорит что завидует автору, мол, он тоже всегда хотел быть воином и поэтом; вот ужин с Никитой Михалковым и разговор о возможной встрече с самим “императором”; вот размышления о характере Эдуарда Лимонова (которого герой запанибрата зовет Старик Эд) и его страстном желании переустроить мир – все они должны подчеркнуть значимости автора, прибавить социального капитала и ни одна из них не срабатывает. Моника Белуччи садится в блестящий самолет и улетает в историю, а автор силится разглядеть, как именно она это делает, но солнце слепит глаза.

Как будто автор понимает (чувствует?), что его книги не имеют никакого значения, и когда он исчезнет, через пару лет даже из википедии удалят страницу с его именем.

Через несколько лет после того как началась война на Донбасе, в общественном пространстве стал робко возникать вопрос: а будет ли русскоязычная литература осмыслять эту войну. Уже в тот момент было понятно, что лучшей книгой об этих событиях станет подробное описание финансовых потоков – кто, кому, когда и как было потрачено. Чуть позже стало очевидно, что к этому строгому учету должно добавить описание живодерских подробностей – смотрите на что способны люди за деньги.

Странным образом, Захару Прилепину удалось написать потрясающий в своем ужасе роман о распаде личности, в котором герой делает то, что он делает, даже не ради обычных денег, а ради символического капитала. С другой стороны, это очень логично, если мы живем в постиндустриальном мире, в экономике символического обмена, то за что же еще воевать, как не за это.

Не за справедливость же.

 

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу