Алексей Колобродов

Никто не вернется

Кирилл Рябов
Никто не вернется

Другие книги автора

Абсурдоперевод

Кирилл Рябов, «Никто не вернётся» (М.; «Городец», Книжная полка Вадима Левенталя, 2021 г.); писатель нашел своего издателя – у Левенталя ранее выходил рябовский «Пёс», ставший в прошлом сезоне финалистом Нацбеста. В свою очередь, Вадим Андреевич полагает Кирилла самым прогрессирующим прозаиком поколения условных тридцатилетних.

Здесь можно поспорить, вспомнив хотя бы других авторов левенталевской «Книжной полки» - Александра Пелевина и Романа Богословского, и вообще основное достоинство Рябова, на мой взгляд, в другом: для своей писательской генерации он наиболее оригинален (или, как выражалась добрая редакторша у Сергея Довлатова – «своеобычен»). Во всяком случае, наследует вполне уникальной традиции: Рябов – современная инкарнация Леонида Добычина. Плюс – сильная инъекция обэриутов.

Питерский нуар? Трагифарсовый треш? Добыча абсурда из повседневности? Изобретать можно долго, и не очень точно. От Добычина в Рябове, конечно, стиль – строгий и жесткий, предельно функциональный, эпитеты под санкциями, а на всякую сложносочиненность и вовсе наложено эмбарго. Впрочем, об этом рецензенты уже говорили, без упоминания первоисточника. Любопытнее с обэриутским топливом. Повесть «Никто не вернётся» - вещь невероятно смешная, это цельный и свежий юмор – на фоне стендапа как индустрии, повсеместного утробного хохмачества, всепроникающих, как радиация, отвратительных «ржак».

Возможно, мы с Рябовым циничная сволочь, висельники соответствующего юмора – в повести происходят вещи печальные, ужасные, трагические, сюжет ее – реализация заклинания «все умрут, а я останусь». Оправдывает нас принципиальный момент – это не черный юмор, а, скажем так, высокий. По сути, чистая метафизика, поскольку субъект юмора располагается сильно высоко, имея, конечно, иную, нежели у человеков, природу. Над старческими физиологическими отправлениями (у «свекрови-моркови» Раисы Львовны) веселиться грешно, но ведь для Кого-то не существует возрастных категорий с иерархиями. У Него и мертвых, говорят, нету. Нельзя бить убогих – а главная героиня (Ульяна) регулярно и чрезвычайно успешно это делает, отправляя бомжа Ефима в нокауты, что уморительно, поскольку для главного болельщика это не бытовуха (или домашнее насилие, если угодно), а гладиаторское ристалище. Великолепно смешны матерные реплики и монологи Ульяны, ибо это не привычная вульгарная брань, а комментарий Высшего Эксперта.

И тут надо вспомнить, что русские поэты-метафизки, назвавшие себя ОБЭРИУ (прежде всего Александр Введенский, Даниил Хармс, Николай Заболоцкий), воспринимали собственное творчество как религиозную практику. Форма и стилистическая манера вырабатывались соответствующие. Но главное – эти художники брали на себя смелость установления обратной связи, они уверенно предполагали, что и как говорил бы Господь, бросив взгляд на те или иные земные происшествия и участников оных. Собственно, большинство хармсовских «Случаев» (указываю для наглядности наиболее популярный источник) – ровно об этом; «случаи», по Хармсу - мимолетная фиксация Божественного внимания.

Вот этот стремительный, всегда внезапный, переход бытовой, семейной, современной горизонтали во вневременную и внепространственную вертикаль – и есть главное достоинство писательской манеры Рябова.

Повесть «Никто не вернётся» - собственно, и есть «случай» – и жанрово, и содержательно. Муж (Аркадий) приводит домой бомжа (Ефима), заявляя, что отныне семья должна проявлять о нем неусыпную заботу, и вообще он будет с нами жить. Ульяна, естественно, подобной перспективой шокирована, и всё у них летит к черту кувырком. Впрочем, по ходу действия выясняется, что процесс запущен ранее, когда у супругов пропал без вести сын-школьник (Виталик).

В этом контрапункте рецензенты теряются, поскольку сюжет устремляется в одну сторону, а стилистика с поэтикой – в другую. И, обескураженные, повторяют вслед за троекратным автором гимна: «А з-зачем?». Отличная же начиналась бытовая история – бодро и весело. И вдруг драматургическая логика начинает сыпаться, мотивации персонажей обнуляется, и психология теряется вместе с камерой наблюдения, которая была, казалось, прочно закреплена на Ульяне-героине.  

Рекомендация потенциальному читателю: лучше не воспринимать эту повесть как историю бытовую (с трагическими обертонами) и последовательную, а поискать ключ на стороне.

Я его нашел в забытом ныне, а когда-то, в поздние 80-е нашумевшем рассказе Виктора Ерофеева «Жизнь с идиотом». Шум был, главным образом, как говорят, вернее, говорит сам уважаемый автор – за рубежом.

Грубоватый, но забавный памфлет относительно Ленина и русской революции, завязка практически аналогичная: интеллигентной семье, то ли в порядке социальной терапии, то ли в наказание за сословную спесь, предписано взять из сумасшедшего дома идиота, и всячески о нем заботиться. Естественно, «всё заверте», продолжилось насилием в отношении супругов (включая извращенные формы) со стороны идиота, а завершилось зверским убийством супруги. Идиот (Вова) был, понятно, Владимиром Лениным, жена – Россией, муж олицетворял русскую интеллигенцию.

У Рябова можно разглядеть схожий набор аллюзий. Полупомешанного бомжа, с неопрятной бородой (и вообще неопрятного) зовут, напомню, Ефимом, «божьим человеком». Самые характерные его манеры – бормотать туманные и невнятные заклинания, и называть Аркадия с Ульяной, соответственно, «папой» и «мамой». Что-то здесь, воля ваша, странно знакомое… Ну точно - Григорий Ефимович Распутин, шаман aka «старец» при финальных Романовых. Которого приветствовали поклонники «народа» в царском окружении, а наиболее упертые монархисты и сам народ ненавидели, обвиняя во всех грехах коррупции и распада. Распределяйте роли и раздавайте личины, не забывая про жертвенного наследника. Лыко в строку – перифразированная знаменитая строчка Александра Блока в названии повести.

Еще теплее. При всей мутности ефимовой манеры выражаться, в ней легко определить преобладающий стиль – криминальный жаргон, от лагерных коанов, до приютского шансона («Мать, не надо лепилам звонить!»; «Да чтоб мне на дальняке сосать у всего отряда»; «Папа, скажи, почему мать не дышит, глазки закрыла, рука холодна. Мама не слышит, мама не слышит, значит, она разлюбила меня…»). Здесь заманчиво разглядеть начало 90-х, один из нюансов дикого русского капитализма, «алхимический брак», сказал бы Виктор Пелевин, советской интеллигенции, «лучших» ее светлолицых людей с самым диким косматым криминалитетом распавшейся державы. В этом смысле Ульяна олицетворяет тогдашних маргинальных патриотов-государственников и вообще здравый смысл.

Впрочем, столь ветвистые аллюзии читателю без надобности – как говорилось в одном старом анекдоте про преферансистов на похоронах товарища, словившего «паровоз» на мизере – и так хорошо.  

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу