Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2021

s

Денис Епифанцев

 Человек из красного дерева

Андрей Рубанов
Человек из красного дерева

Другие книги автора

Андрей Рубанов "Человек из красного дерева"

Есть большой соблазн назвать все это «Православной буратиниадой для взрослых». А при условии, что православие в романе играет совершенно декоративную роль – в финале герой совершает самоубийство вообще-то, тем самым как бы демонстрируя, что очага на самом деле нет – то очень тянет придумать множество смешных шуток, обыгрывающих эту версию.

Но автор не дурак. Он, предвидя такой подлый ход, в паре мест быстро проговаривает все возможные аллюзии: Буратино/Пиноккио, Урфин Джус, Франкенштейн, Голем и т.д.. Нет, как бы говорит автор, я знаю, что у вас может возникнуть такая трактовка, поэтому я специально укажу на это сам, дам герою самому закрыть эти очевидные параллели, потому что роман не об этом.

Ну, типа, когда деревянный герой сравнивает себя с буратиной, то это делает его реалистичнее. Достовернее. А роман глубже.

Нет. Не делает. Нет. Не глубже.

Просто смотреть надо не в прошлое, а в будущее. С самого начала и до самого конца герой мается одним размышлением – что делает человека человеком. Эмоции (гнев, любовь)? Действия (убийство, например)? А имеет значение -убиваешь ты простого человека или такого же, как ты, деревянного? А если ты при этом испытываешь гнев? А жажда мести? А угрызения совести?

Знаете, что это? Это весь корпус текстов о роботах – от «Космической одиссеи» до «Двухсотлетнего человека». От «Я – робот» до «A.I.». Снятся ли Рику Декарду электроовцы?

А когда в финале главный герой думает о только, что убитом «брате», которого он разрубил на части:

«В редчайших случаях грешную плоть можно сохранить — например, ради науки, как сделал это великий хирург Пирогов, завещавший ученику бальзамировать своё тело после смерти. Ну так безвестный деревянный парень Читарь — отнюдь не великий учёный.

Точнее — великий, конечно. Ничем не уступает Пирогову — тот спасал жизни, а этот дарил.

Только про Пирогова знают все — а кто знает про Читаря?

Никто не знал, не знает и теперь не узнает уже: нет больше Читаря, одни обломки остались».

Все эти размышления довольно славно рифмуются с: «Я видел такое, чему вы, люди, никогда бы не поверили. Все эти моменты затеряются во времени. Как слезы под дождем».

Ну-да, ну-да. Заменили будущее на настоящее, железных роботов на деревянных истуканов – получили древнерусский киберпанк без единого гвоздя.

При этом, что мне кажется важным – роман совершенно деревянный. (Кто-нибудь уже шутил эту шутку? Давайте я пошучу) Стиль и язык романа по степени увлекательности местами напоминают деревянный забор. Некоторые сцепки сюжетных линий вполне себе «косой натяжной замок с угловым скосом», а некоторые – две палки положили, гвоздем прибили и так сойдет. Логика и реализм скрипят, как рассохшийся паркет. А выводы… выводы, если откровенно пластик с фактурой под дерево.

Но по порядку.

Вот 30 страница: «Бумажник и телефон — в правый карман, а в левый — старый плеер, дисковый, любимый, привычный. Провода от наушников кидаю на загривок, под воротник.

За брючный ремень, вдоль спины, помещаю своё оружие — шабер, или, по-простому, напильник, с остро отточенным краем; без оружия дом не покидаю.

Тушу резким выдохом лампаду.

Запираю дубовую дверь — сам её делал, не своротишь.

Прохожу березняком до деревни, потом к дороге; четверть часа неспешным шагом; с утра торопиться не люблю.

Выхожу на дорогу: тут ржавый павильончик, крыша в дырах, неприятное место, неухоженное, но приходится терпеть; я стою, жду, один такой.

Маршрутка подъезжает, сажусь, здороваюсь.

После утренней молитвы мне всегда спокойно: мыслей нет, внутренний монолог остановлен.

Весна, апрель, Великий пост: время воздержания и раздумий о смерти.»

Это такой дистиллированный кусок языка романа, тут настолько все экономно, что больше похоже на список (встал, сел, пошел, пришел) чем на то, что обычно подразумевается под словами «художественный текст». Но в целом и весь остальной текст романа примерно такой же. Может быть, не так скупо написано, но очень сухо. Левкас, как самостоятельное произведение.

И это, по идее, прием. Антип – и рассказчик и главный герой, и через его самохарактеристики и вот эту скудость речи должен как бы выстроится образ. И образ такой – красноречивый или топорный (кому что больше нравится): человек верующий, причем как-то так по-настоящему (ну мы потом понимаем, что он сам собой являет чудо господне, как тут не верить в то, что Бог есть), простой, прямой, честный, работает руками – плотником, мастер, двадцать лет на одном месте. Надежный.

А еще у героя есть особое зрение (у нас же «магический реализм»): он видит «дух» окружающих. По сути – характер. Вот у этого сильный дух, а у этого слабый. Я все думал – а почему не использовать слово «порода»? Вот мы люди – мы склонны придавать людские качества всему вокруг: деревья разговаривают, кошки все понимают, «ворона и лисица», «жил был пес». А они деревянные – ну логично же, чтобы у них было вот это деревянное представление обо всем – поэтому глядя на других они видят породу – вот этот крепкий, как дуб, а этот мягкий, как осина.

С другой стороны – не было бы это слишком по-детски? Слишком какое-то фэнтези? Может быть, автор думал об этом и отказался. Ну как-то на поверхности. Нет?

Но, есть ощущение, что не думал. Роман вообще крайне неизобретательный. Ну, вот у вас деревянный герой и у него какая-то каждодневная рутина, которая мне – не деревянному – недоступна. Какая? Ну, вот он все время держит в доме воду – боится огня. Хорошо. А еще?

А еще на весь текст есть только одно место из быта главного героя, которое было интересно придумано – когда он попал под ливень и, прибежав домой, встал под вентилятор, чтобы высохнуть.

Роман начинается с того, что в небольшом городе «убивают» ученого историка и похищают из его дома реликвию – деревянную голову древней статуи. Полицейский, который расследует дело, (наш герой знал его еще мальчишкой – они из одной деревни), зовет его как эксперта – поговорить об этой деревянной голове. У героя тоже есть свой интерес, он давно следит за дочерью убиенного ученого – влюбился. Ну, и ты читаешь и думаешь, что вот этого честного и прямого героя без особой фантазии сейчас вовлекут в детективную интригу, а так как жанр романа характеризуют как «магический реализм», то эта голова потом окажется не голова, а Медуза Горгона, например (она и окажется, но так сильно в конце, что уже и не важно).

Важно то, что наш герой честный и верующий, и все происходящее будет описано максимально правдиво. Потому что! Чтобы магия выглядела магической, рассказчик должен быть максимально правдив. Все скажет, как было – греха на душу не возьмет.

А потом ты перелистываешь пару страниц, и наш рассказчик признается, что это он ученого убил и голову украл. И ученый, на самом деле, та еще мразь. И ты такой – как? Детектива не будет? А вы вроде другое показывали, нет? А о чем герой еще не договорил? А о чем еще не договорит?

И это такой прием поворота сюжета – ситуация изменилась, сейчас расскажу – которым автор пользуется без зазрения совести.

Вот 24 страница.

«Тут я напрягся. И прикусил язык, чтобы Застыров не заметил моего замешательства. Я-то понимал, что Гера Ворошилова не могла замыслить злодейство. Два года я наблюдал за нею — достаточный срок, чтобы узнать, что у человека в голове и в сердце. Нанять киллера для собственного родного папы ради нескольких миллионов рублей мог только очень низкий, очень жадный, а главное — очень ограниченный человек. Дочь искусствоведа Ворошилова вовсе такой не казалась.»

Это знаете что? Это deus ex machine. Только механизм деревянный и страшно скрипит. Вместо того, чтобы показать героиню и почему она не способна нанять киллера, чтобы убить своего отца автор показывает нам титр, включает голос за кадром.

И так каждый раз, когда нужно повернуть сюжет.

Или другой пример. Распространенная среди бессмертных проблема бытования со смертными.

Деревянные люди живут уже триста лет, со временем не меняются – все выглядят примерно одинаково: худые, 30-летние, примерно одного возраста/роста/комплекции. Герой живет в деревне, где все друг друга знают, плюс 20 лет уже работает на одном месте. Никто! Вообще никто не спрашивает почему он не стареет. В финале только полицейский замечает что-то такое, мол, я еще пацаном был ты, помню, мне мопед починил и уже тогда взрослым был, а герой такой: а это у нас порода такая. И все.

Знаете, когда в «Сумерках» вампиры каждые 5-7 лет переезжают с места на место, чтобы их не заподозрили, что с ними что-то не так – в это веришь. «Сумерки» – мусор и шлак, но даже там понимают, что такое правдоподобие и логика.

Еще о реализме.

С одной стороны, герой живет триста лет, с другой – в одинокой избушке в глуши. Петровская эпоха – герой хочет строить корабли, и ты уже видишь как выстроился на горизонте, на следующей странице, лес мачт. Нет. Ему запрещают ради благой цели. Ставит бани и сараи в провинции. 1812 год – герой хочет пойти на войну с Наполеоном (и ты уже мечтаешь, как через пару страниц увидишь небо над Аустерлицем глазами бессмертного), а нет – сиди, делай телеги. 1917 год? Нет. Вторая мировая? 50-60-70-80-90-е? Тоже нет.

То есть автор что-то такое показывает – обозначим это словом «историческое» – но к третьему такому флэшбеку начинает казаться, что это просто для объема текста. Да. Как сейчас помню 1920 год. Было так же, как и сейчас – сидел в лесу, строгал.

Или вот. Весь роман герой мечтает уехать в какую-нибудь католическую страну, там не было запрещения статуй святых в церквях, как в России, и он хочет посмотреть на эти самые статуи. Но у него все время не в порядке документы. Он все время об этом говорит. Мол, вот был бы паспорт.

В очередной раз, когда он заводит эту канитель, ты сидишь и думаешь: чувак, ты – деревянный! Пить, есть и дышать тебе на надо – заколоти себя в ящик и отправь посылкой, Господи. Хватит ныть.

При этом когда у героя появляется «дочь» (они оживили маленькую статую, которая стала 11-летней девочкой), ему записывают ее в паспорт как дочь, а ей делают свидетельство о рождении. Деревянные люди не меняются, девочка очень долго (примерно всегда) будет одиннадцатилетней – на кой черт ей это свидетельство? Оно через пару лет – современные дети растут так быстро – будет подозрительным.

С дочерью, кстати, отдельная хохма. Я думаю, что автор этого не хотел, но это иначе невозможно читать.

Они с «братом» Читарем поднимают статую. Есть древняя статуя взрослой женщины, над ней совершается ритуал и она должна ожить. У них так получается, что статуя женщины не поднимается, а поднимается ее уменьшенная копия, которую герой сделал для тренировки и появляется девочка. Нарекают ее Евдокией. (А могли бы и Клавдией. Тогда был бы рефрен с «Интервью с вампиром», где семейная пара упырей, которых играют Том Круз и Бред Питт усыновили сиротку Кирстен Данст).

И дальше начинается совершенно случайный, но какой-то ошалевший, гей-роман. Антипа назначают отцом девочки – он ее сделал (и ты тут же думаешь, что вот Антип несколько недель ее делал – вынашивал, а Читарь вдохнул жизнь чтением молитв, вообще-то), и тот учит ее жизни – мы не такие, старайся не рассказывать другим детям, что мы особенные.

«— А мама? — спросила Евдокия. — Мама у меня есть?

— Нет, — ответил я. — Мамы нет. Ты не такая, как другие дети. У некоторых есть мама, у некоторых нет. У тебя — нет.»

Или вот.

«Я обратил к жизни двенадцать братьев и сестёр, в том числе — тебя. Но никто не сказал мне “спасибо”. (Дуняшка опустила глаза.) Мой друг — твой дядя Читарь — делал это вместе со мной, но ему тоже никто не аплодировал».

Дядя Читарь. Господи, прости, как я ржал.

Ну просто представьте: два тридцатилетних мужика (один плотник, второй библиотекарь) мечтают уехать в лес с одинадцатилетней дочерью, чтобы жить подальше от людей, которые не принимают их «другую» природу.

Еще раз – автор этого не хотел. Он даже (как с пересказыванием Буратино и Франкенштейна) на эту тему отдельно рассуждает: как только начинается тема «маленького деревянного народа», его освобождения и открытия миру, так тут же то пианист заиграет «Let my people go», то прямые рассуждения о сексуальных или национальных меньшинствах. То есть – снова та же схема – не об этом мой роман.

Ну не об этом так не об этом. А о чем?

В романе есть еще одна сюжетная линия связанная с героем по имени Твердоклинов (Внимание!  Говорящая фамилия!) Антип работает с ним на фабрике. Они вроде как дружат, один раз выпили вместе, и Антип довел его до дома. (там, правда, в финале автор опять применит свой любимый прием – притянет Твердоклинова и жену его за уши, чтобы это все хоть как-то кончилось). Но все же.

Твердоклинов, и мне кажется это сознательное авторское решение – это отражение главного героя. Он работает плотником, у него проблемы с алкоголем, он постепенно впадает в безумие – ему везде мерещатся демоны и он откровенничает с Антипом, говорит, что у него есть особое зрение и он «видит» настоящий перед ним человек или демон, и собирается убить жену.

Тот же персонаж (Антип же тоже в финале задумал убить женщину голову которой украл у профессора и оживил, а она оказалась не христианской святой, а языческой богиней смерти) только в реальной жизни. Грубо говоря – если бы это был реалистический роман, то он был бы про Твердоклинова: некрасивого, не богатого, с нелюбимой работой, не любимой женой и постепенным погружение в безумие.

И по идее, что нам хочет сказать автор этим героем – что единственное, что отличает героя от антигероя – это истая вера православная. Мол, вот он верит, и поэтому у него все иначе – и работа любимая, и деньги есть и женщины его любят и сам он красивый, с большим твердым удом. Но в связи с тем, что православие в романе декоративное: автор не умеет показывать, он только титры умеет писать. Нам не явлены чудеса Божьи или акты веры. Нам просто говорят, что: вот герой – он очень верующий. То и получается, конечно, очень забавно.

Смотрите, «магический реализм» от «простого реализма» отличают: большой и твердый уд, деньги, которые у героя всегда есть (иногда практически из воздуха) и тот факт, что герой триста лет занимается физическим (иногда очень однообразным) трудом и все равно любит свою работу.

И это Магия!

Уверен, что «Человек из красного дерева» возьмет в этом году «Нацбест». Кто ж не хочет, чтоб у него как у героя: большой уд и бабки без счета.

Так вот ты о чем, древнерусская тоска.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу