Максим Мамлыга

Бог тревоги

Антон Секисов
Бог тревоги

Другие книги автора

Антон Секисов "Бог тревоги"

Петербургский текст за двести с лишним лет своей истории дал нам спектр образов города: парадный и открыточный классический Петербург, город казарм и канцелярий, Петербург Достоевского, Петербург Серебряного века, революционный Петроград, опустелый Петроград 21-го года, идущий в новое время советский Ленинград, город репрессий и гонений, где забирают ночью из коммунальных квартир, блокадный Ленинград, душный Ленинград семидесятых, андеграундный Ленинград восьмидесятых, бандитский Петербург девяностых. Все они держались на контрасте, заложенном еще градостроительными указами Петра первого. Он повелел обратить строить фасад к фасаду впритык, а дворы спрятать. Различие между парадным и скрытым от публики, между тем, что транслируется во вне и тем, что для внутреннего пользования, между теми, кто гуляет по проспектам, и теми, кто обслуживает тех, кто гуляет по проспектам, между окраиной и рабочим центром, между тем, что думается, и тем, что говорится, между самим городом, и остальной страной – эти различия суть грани одного и того же.

На новом этапе, после выхода фильма «Питер FM» в 2006 году, а затем и урбанистической и медийной революции конца нулевых и начала десятых, когда люди стали фотографировать столько, сколько не фотографировали никогда, Петербург впервые за долгое время отделался от мрачнины и стал волшебным, магическим местом, куда стремились за пейзажами, фасадами, плиткой, комнатами в настоящих (!) коммуналках с печью, каналами, чтобы ходить вдоль них в красивом пальто, пить кофе, ходить по выставкам и слушать лекции, и заниматься творчеством, найти настоящую любовь или, по крайней мере, красиво страдать, с учетом яркой истории и возможности комплиментарных сопоставлений. Снова контраст: город противопоставлялся всей остальной стране, где сама городская ткань часто не позволяла такого. Вот это -  «А может быть, в Питер, и все образуется» - стало движущим мотивом для тысяч и тысяч юношей и девушек по всей стране.

Герой «Бога тревоги», образованный молодой человек с расшатанными нервами, тоже руководствовался этим мотивом, хотя, все-таки он был в курсе, что были и другие образы города. Петербург представал для него местом, где можно зажить настоящей жизнью, где есть друзья, в полумаргинальном образе жизни которых угадывалась реальная литературная жизнь, где можно спокойно работать:

«Когда я пытался вспомнить, было ли когда-нибудь по-другому, всякий раз возвращался мысленно в Петербург»

Или

«Петербург был город моих героев, нервных печальных людей, застрявших между реальным и потусторонним мирами»

Или

«Я понимал, что и  мне следовало отдаться течению петербургской жизни и с беспечностью наблюдать, куда это течение выведет. Петербург только кажется неудобным для жизни северным городом – для таких экзотических цветов, как я и мои друзья, он был теплицей».

Для человека, знающего Петербург и петербургский текст, уже понятно: тут нужно бить в набат. Это говорит человек с нервным расстройством? Сразу вспоминается сказка «Attalea princeps» Всеволода Гаршина, бросившегося в 33 года в лестничный пролет. Там дело в петербургской теплице кончилось плохо для одного тропического растения (и даже для бедной маленькой травки).

Короче, это формальная халатность по отношению к собственной жизни, когда ты осознаешь возможные последствия собственных действий, но пренебрегаешь ими, надеясь на авось. Герой также пренебрегает советами добрых богов – писателя Снегирева и его жены, а также игнорирует все тревожные знаки – играет с кладбищенскими приметами, трогает сфинксов за лапы, тянет карты таро. Не ходи туда, Иван Царевич! А он все равно идет.

И получает ровно то, что ему нужно. Петербург город своенравный и дает человеку то, что ему нужно, играет с ним, доводя это до пика. Получи страшную комнату в коммуналке на выборгской стороне, взгляни на своих друзей иными глазами, схвати бэдтрип от случайной травы, держи еще немного проблем со здоровьем и знакомство с холодной и странной женщиной (из этого бы вышел хороший плакат с фразой «Переезжайте в Петербург»). Именно к этому ведет психологический упадок – когда раз за разом ты позволяешь происходить худшему, игнорируешь предупреждения, и ищешь еще более острого и страшного. Контраст на фоне московского разговора со спорами про миллиард очевиден: здесь все-таки какие-никакие, но обстоятельства – как раз на грани потустороннего и реального.

Переломный момент происходит именно с двойником: когда в решающий момент герой оказывается способен на волевое усилие. После этого небо и сознание проясняется, страшное становится нестрашным, тревога уходит, находится новая квартира и новая женщина.

Так, можно сказать, что перед нами роман, где герой отправляется в опасный путь, ныряет на самое дно (не дно Петербурга, но свое психологическое), сталкивается со страшными обстоятельствами, но в конце концов побеждает их и тем самым перезапускает механизм собственной судьбы – и Петербург вроде как принимает его в свои объятия. Чем не сказка? Именно что сказка, петербургская сказка, с в общем-то с хорошим финалом (заставляющая не стилистически, но сюжетно вспомнить о городской сказке столетней давности – двадцатых годов).

Что работает на книгу?

Образы – есть совершенно волшебные. Наблюдательность автора работает очень хорошо, так же хорошо он пользуется приемами и метафорами (хотя иногда злоупотребляет приравнивая свой круг к сути города, что, мягко скажем, соответствует реальности лишь частично).

Язык – Секисов пишет хорошо, временами даже очень хорошо.

Задумка – стройная сюжетная форма с набором необходимых аркбутанов и контрфорсов, персонажей и сквозных деталей.

Что не работает на книгу?

Для того, чтобы это понять мне пришлось прочесть книгу второй раз, чего я в большинстве случаев стараюсь избегать. Язык хороший, задумка отличная (хотя, конечно, иногда зудит, что что-нибудь можно было бы развернуть – например, те же кладбища), но смутное ощущение, что с этим текстом что-то не так не оставляет тебя. И достаточно трудно сформулировать что конкретно.

Секисов замечательно работает на уровне абзаца – это рабочая единица в его прозе. В одном абзаце он может дать тезис, антитезис и получить синтез, а еще успеть три раза пошутить, добавить метафор и дать отсылку к какому-либо произведению. Это добротное, тонкое письмо, видно много труда. Обычно так пишут книги куда меньшего объема (вспомните Довлатова).

Почему? Потому, что на массиве от них можно устать, их надо разбавлять пробелами, кусками прозы, написанной иначе. Так, ковровая развеска картин вредит восприятию каждой в отдельности.

А еще потому, что на массиве интонация выходит очень ровной. Выходит так, как будто герой рассказывает историю постфактум, уже когда у него все хорошо, и у него есть силы на шутки-прибаутки и время на обдумывание сравнений. Так, пропадает ощущение присутствия: ты не погружаешься вместе с героем в безумие, не чувствуешь наползающего страха, не эмпатически воспринимаешь его боль, тревогу и печаль, а спокойно – ты, читатель, на берегу, я, рассказчик, тоже уже на берегу, и нам ничего не грозит, я просто расскажу тебе о том, что со мной случилось, это было стремно, но, при этом забавно, так вот – слушай.

Так, не думаю, что намеренно, письмо входит в конфликт с задумкой. И этот конфликт не разрешается – и не обосновывается художественно (бывает, что на таком  конфликте вырастают великие книги, но здесь обоснования нет). Это печально для меня: так как все вводные для очень хорошей книги перед нами, но не работают сообща.

Однако, Антон Секисов показал богатый арсенал возможностей, это отличная заявка на лучшее литературное будущее. Осталось только найти гениального редактора, который сможет помочь с очень тонкой работой над этими абзацами и поиском воздуха (и модернисткими домами на Тверской улице), и найти новую историю и новые обстоятельства, а это, уверен, вскоре и произойдет.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу