Алексей Колобродов

Участники

Денис Епифанцев
Участники

Другие книги автора

Диваны и Лаканы

Есть книги, провоцирующие на поиск аналогов: их, по прочтении, сразу хочется сравнивать. Причем это не традиционное для критики выявление контекста, общего ряда и типологий, а эдакое «угадай мелодию». 

Роман Дениса Епифанцева «Участники» (М.; ИД «Городец», Книжная полка Вадима Левенталя, 2020) – тот самый случай. Писательница и сценарист Ольга Погодина-Кузмина сравнила текст Епифанцева с «Бесами» - «если представить, что Достоевский половину романа любуется умом, аристократизмом и утонченным вкусом Петруши Верховенского, Эркеля и Лямшина, а потом представляет убийство Шатова как справедливый акт возмездия и символ обновления прогнившей системы». Коллега по Большому Жюри Максим Мамлыга аналогию усиливает – «…иногда кажется, что весь роман написан усталым, разочаровавшимся и соскучившимся Верховенским». Он же припоминает «Утопию» Томаса Мора и философские диалоги античности.

Издатель и номинатор книги Вадим Левенталь говорит о ложном следе Виктора Пелевина (почему? «Участники» в определенном изводе – это лишенный КВНного хохмотворчества строгий конспект вампирской дилогии – ну так ведь Епифанцеву не надо сдавать в «Эксмо» ежегодно по пухлому кирпичу, а к «дискурсу» и «гламуру» он продолжает относится серьезно); и настаивает на близости к де Саду. Всё справедливо; полагаю, следующие рецензенты добавят к списку схожие примеры политического романа aka романа идей, в русском варианте – от Фридриха Горенштейна до Александра Терехова.

Понятно, что сравнения такие не на пустом месте. Денис Епифанцев – писатель, безусловно, интересный, однако интерес к роману «Участники», главным образом, лабораторного свойства. 

Мне вот кажется наиболее близким аналогом, именно его я бы приволок на общий лабораторный стол – Ален Роб-Грийе, поздние «антироманы», прежде всего «Повторение» и, конечно, «Проект революции в Нью-Йорке». Тут и разбаланс повествовательной техники, когда якобы реальные и якобы вымышленные сюжеты (история рассказчика и придуманный им детектив) вольно смешиваются, перетекают друг в друга и упираются в общие тупики, а персонажи – все эти оли, димы, иры, андреи, артуры, кости, маши, насти, лены (равно как марксы, дерриды, лиотары, джойсы, толстЫе, дюшаны, вообще начитанность-насмотренность-наслушанность-нахватанность – это как бы еще один дополнительный, а может, и главный сюжет в подобных произведениях) скорее рано, чем поздно унифицируются до неразличимости и глубоко утомляют собой.

Принципиальное свойство текстов Роб-Грийе, изобретенный им метод «шозизма» (т. е. «вещизма», когда художественный текст деформируется в долгую опись и бухгалтерию), у Епифанцева выходит на новый уровень – тотального брендирования всего предметно-вещного мира, когда авторский лейбл приобретает всё – от диванов до Лаканов. В каком-то смысле роман «Участники» - любопытное продолжение вектора, заданного глянцевой журналистикой 90-х и гламуром нулевых – а ведь казалось, будто эта «ананасная земляника» ((с) В. В. Набоков, «Другие берега») отцвела бесплодной. Интереснее, впрочем, другое – как сквозь этот мертвящий глянец пробиваются живые, яркие куски – новогодние воспоминания об игрушках и родителях или блестяще-парадоксальное эссе о черном платье Анны Карениной. Радует, что манера (или всё-таки прием?), неутомимо воспроизводящие густонаселенные и сверхзаполненные интерьеры пустоты - не тотальны, где тонко – там и рвется.

Поэтику «Участников» неплохо определяет вот такое описание: «Из неглубокого снега торчат черные палки засохшего борщевика. Автомобильные фары освещают их резким прямым светом: они — угольные штрихи на сером фоне, их много, и кажется, что это какая-то бесконечная римская цифра, написанная китайским каллиграфом внизу большого свитка с изображением ландшафта». Не только поэтику, но, пожалуй, и концепцию – если вспомнить, что борщевик считается растением не только сорным, но и ядовитым, вызывающим черт знает какие опасные патологии.

Имея амбицию на презентацию новой антропологии, автор не идет дальше социологии (тоже, разумеется, не пустяк). Однако с социологичностью романа Дениса Епифанцева выходит странная штука – большинство персонажей если не убедительны, то типологически как минимум достоверны. Тем не менее, проект революции в Москве, развернувшийся ближе к финалу, как-то ну совсем уж беден социальными и психологическими мотивациями (тут аналогия с «Бесами» начинает хромать и сыпаться). Возможно, Денис решал иную задачу – дать манипулятивный, но и мотивационный («идем к нам, умным и красивым!») коллективный портрет условной оппозиции. Настоящую мы сегодня наблюдаем с близкого расстояния, и, кабы она была хоть отчасти такой, как описана у Епифанцева, я бы, понятно, не пошел разрываться между умными и красивыми, но хотя бы имел основания ими интересоваться и даже уважать. Реальность, однако, обламывает жестоко – и поэтому «Участники» - социология сказки (по аналогии заявленной в книжке «экономике дара»).

Что же до борщевика и Роб-Грийе, вспоминается Лимонов, вставивший в книжку мёртвых (третью, кажется, по счёту), основоположника «нового романа».  «Дальше я помню, что мы стояли у какого–то пахучего дерева и Роб — Грийе, добрый и бородатый, объяснял нам, что это за дерево и чем оно знаменито. (…) Мы обменялись телефонами с агрономом Роб — Грийе. Я помню, несколько дней надеялся, что они мне позвонят, и, возможно, в конце концов я расширю свои знания о французских растениях. Этого не случилось, звонок не последовал. Тогда я набрал их сам. Ответила мне Jeanne. Мы недолго поговорили. Но так и не встретились. Помню, кто–то из знакомых предостерег меня от встречи с парой. Дескать, они захотят войти с тобой в отношения «ménage à trois, Edouard…» (…) Умер он в 2008 году в Кан, а не в Каннах. Я уже долгое время жил в России, основал партию, отсидел в тюрьме. Мир его праху, он так увлеченно рассказывал о пахучем дереве, под которым мы стояли».

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу