Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2021

s

Дмитрий Филиппов

Другая материя

Алла Горбунова
Другая материя

Другие книги автора

Дыши

Здравствуй, мой нездоровый читатель!

Когда-то давно все мы были чисты и безгрешны. Не в наших силах зафиксировать это время, потому что случилось оно в неявном и невесомом детстве, протянувшемся от рождения до первого отчетливого воспоминания. И если история человека начинается с первой картинки, которую его память способна зафиксировать и удержать на долгие годы, то наша чистота осталась в доисторической эпохе. Но рано или поздно каждый ребенок осознает собственную смертность, и с этого страшного открытия начинается старение человека. Лишь изредка в состоянии смутной тоски мы ощущаем нашу душу, как другую материю, жадно надеемся на ее бессмертие и тянемся к чему-то светлому, невыразимому и непереводимому на человеческую речь.

Книга Аллы Горбуновой «Другая материя» - самое странное произведение, которое мне пока что довелось прочесть в рамках Нацбеста. Вязанка коротких рассказов, даже не рассказов, а зарисовок из жизни автора/героини, объединенных темой одиночества, болезни, пьянок, сексуальных девиаций, неверия в мир и такой огромной любви, что рядом с ней и стоять-то страшно – сожжет дотла.

Это не сборник рассказов и не роман, не повесть и даже не дневник. Скорее, история болезни. Так заботливый психоаналитик советует больному: запишите то, что вас тревожит. И этот опыт проговаривания травм (отстраненный, местами хармсовский, циничный) вдруг оформляется в нечто большее, когда короткого дыхания Горбуновой становится недостаточно. Тогда она набирает воздуха в легкие и пишет пронзительный рассказ о тех людях, которых любит больше всего на свете: сыне, дедушке, бабушке… Россыпь жемчужин в грязи.

Сама грязь подается как констатация факта. Описание случайного подросткового секса, лесбийского опыта, пьянок до блевоты, попыток изнасилования – это даже не описание как таковое. Это не чернуха в привычном нам понимании. Скорее, автор уведомляет читателя, что вот было так-то и так-то, без особых подробностей и смакования нюансов. В этом нет намерения эпатировать. Но именно эта сухость изложения в конечном итоге достигает куда большего эффекта, чем самое откровенное описание разврата. Не могу не сравнить «Другую материю» с «Токкатой и фугой». Оба автора работают с проблемой подростковых травм, абьюзов и девиаций. Но, в отличие от Богословского, Алла Горбунова, похоже, в совершенстве владеет матчастью, если можно так выразиться. И ей веришь безоговорочно. При этом меня, как читателя, не покидало ощущение, что вся эта грязь хоть и прожита автором (как минимум в воображении), но сама по себе становится лишь фоном для самых главных мыслей о любви и красоте. Именно это – другая материя, а случка на полу с полузнакомым парнем всего лишь мимолетное воспоминание, как надпись на заплеванной остановке «здеся была алла».

В общем, кажется, что весь этот текст – сплошной недостаток и недоразумение, но потому вдруг Горбунова пишет «Синюю машинку», «Пенал. Стыд», «Отец Анатолий», «На спине», «Иллюзии». И в этих заметках ощущается дыхание неизбывного страха и всепоглощающей нежности. Чего-то настолько настоящего, что не придумать авторским воображением, а можно только прожить и выстрадать, выпустить из себя, как больную кровь.

Чаще всего в книге встречается такое: «В своё время мы обзвонили с Юлькой полгорода по поводу унитазов. Мы звонили наугад и спрашивали: «Вам унитаз нужен?» — «Не нужен!» — обычно злобно отвечали на том конце провода. «Сейчас приедем и заберём!» — говорили мы с Юлькой и ржали как лошади.»

А потом через несколько страниц: «Больше всего я люблю раннее утро и щебет птиц. И дорогу по сельскому шоссе к молочной бочке. И звук, с которым наливают молоко в бидоны. А потом несёшь бидон домой по пустому шоссе, и такая лёгкость в теле, что хочется бежать вприпрыжку, но боишься расплескать.» И ты понимаешь, что «расплескать» - это не о молоке.

Мое традиционалистское восприятие литературы заставляло морщиться от обилия необязательной ненормативной лексики. Мне кажется, мат в художественном тексте должен употребляться тогда, когда это единственный способ точно выразить эмоцию или образ. И только тогда он работает. У Горбуновой процентов девяносто обсценной лексики смело можно заменить нормальными словами.

Но даже мое упрямое ханжество пасует перед образом главной героини, которая и маленькая девочка на горшке, и алкоголичка, и единственная внучка, и потаскуха, и любящая мать. И все это уживается в одной душе едино и неразрывно, как чаще всего и бывает в жизни, как и должно быть в литературе. И отчего-то мне кажется, что этого грязного фона в прозе Горбуновой в дальнейшем будет все меньше и меньше, уже сейчас автор чувствует его необязательность для выражения своих сокровенных мыслей.

Когда Егор родился, я стала слушать его дыхание по ночам и видела, что Гоша тоже слушает его дыхание, иногда встаёт по ночам и проверяет его. Без этого беспокойства любить, кажется, и невозможно, и как это важно — когда твоё дыхание оказывается нужным кому-то ещё. Всё, что я хочу от тех, кто мне всего на земле дороже, — чтобы они дышали и жили; остальное приложится. Знаю, что и душить заботой нельзя, особенно детей, пусть уж Егор простит меня, если я тихо, на цыпочках подойду да немного послушаю, как он дышит ночью, а потом вернусь в свою кровать ворочаться, тревожиться, засыпать и снова просыпаться, пока кто-то незримый и любящий, всё знающий и крылатый, склонившись надо мной, слушает моё дыхание.

Дыши. Он слушает.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу