Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2021

s

Иван Родионов

Рана

Оксана Васякина
Рана

Другие книги автора

Ковырять раны

Оговорюсь сразу: мы будем писать о "Ране" Оксаны Васякиной исключительно как о художественном тексте.

Итак, у героини умерла мама, и она возит урну с её прахом. Повествование идёт волнами - много, к примеру, любовных переживаний различных лет. Есть верлибры (Оксана Васякина - поэт, лауреат всяческих премий).

Кроме того, мы узнаем, что дед бил бабку, тётю бросил отец её ребёнка, маме изменял папа, а ещё у мамы был Ермолаев, который её бил и спаивал. Волгоград, Волжский, квартира - всё пыльное, чахлое, затхлое. От мужчин героине было "тоскливо", но и с женщинами ей порой как-то не так: Катя "предельно лесбофобна", белая и рыхлая Лера с "визгливым голосом и гавкающим смехом" отвращает героиню на физическом уровне.

Также встречаются в этом небольшом тексте (по сути, повести) "культура согласия", "созависимые отношения", "приятельница философиня", панические атаки, бодипозитив, много трусов и вагин (и вообще много одежды и тела) и всё такое. Достаётся "ватникам" и  провинциальной медицине.

Может, как уже было написано выше, это оптика горя? Или героиня - мизантроп, а горе это усугубило?

Как давно известно, нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся. Иногда автор ставит перед собой определённую, чёткую художественную (а то и идеологическую) задачу. Иногда нет. Но текст в любом случае - а особенно если он рассчитан на широкий круг читателей, а не на фэндом (или фемдом) может обрастать такими смыслами и прочтениями, на которые автор совершенно не рассчитывал.

Так вот, можно прочитать "Рану" как книгу о том, в какую *censored превращает главную героиню огромное личное горе - что ж, в этом есть трагедия. Можно воспринять и так: героиня и была *censored, а горе превратило её в ещё более страшного человека из подполья, пришибленного своими взглядами на действительность и зацикленного на себе. Плохишей-рассказчиков, как и мизантропов-авторов, в мировой литературе предостаточно - нормальное дело. Читатель их может даже любить:

"Я летела в Москву, где у меня была нелюбимая работа и нелюбимая девушка. Нелюбимое все".

Однако, смеем предположить, посыл был несколько иным, и оттого всё перепуталось, как в доме Облонских.

Во-первых, уж извините, слишком много здесь для живого, прямого и депрессивного текста пресловутой "повестки". "Не знаю,  как насчет поэзии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно", - как говорил Ленин о "Прозаседавшихся". Ничего плохого в том, чтобы транслировать убеждения через художественный текст, нет. Вопрос, как это делать.

Когда я писал несколько лет назад восторженную рецензию на "Калечину-Малечину", я ничего о Евгении Некрасовой не знал, и потому мне было удивительно читать в других рецензиях на эту книгу о "феминистском дискурсе". Может, он там был. Может, нет. Неважно. Может, я им тогда даже неосознанно проникся - и тогда это высшая похвала автору. Из  "Калечины-Малечины" не торчали никакие идеологические костыли, первичными были сам текст, сюжет, язык.

С другой стороны, можно написать манифест, но тогда там ни к чему тяжёлые депрессивные художества.

В общем, диссонанс: одно мешает восприятию другого.

Во-вторых, из-за этого и возникает тот самый эффект, о котором было упомянуто выше. Героиня кажется не просто отрицательным персонажем, но и таким отрицательным, которого тебе преподносят как положительного. А ты как будто не имеешь права прямо в этом признаться: и "прогресс", и, парадоксально, "мораль" будут против тебя.

Ну уж нет.

Я не могу сочувствовать умершим персонажам рассказа Достоевского "Бобок", говорящим "а давайте перестанем стыдиться, чего уж там". Особенно если мне скажут, что их жизни (смерти) тоже важны:

"Смерть женщины разрушает мир окружающих ее людей. Происходит схлопывание, как если бы в один момент стены твоего дома обрушились, а ты осталась стоять в домашних тапочках, с книгой в одной и кухонным полотенцем в другой руке. Смерть женщины, даже жестокой женщины, — это не смерть мужчины. Женщина — оболочка и гарантия твоего мира. Это она длит тебя в будущее и оставляет место в прошлом для тебя. Она — условие твоего опыта и его интерпретации".

Пусть Энни Лейбовиц фотографирует болеющее и мертвое тело Сьюзен Сонтаг и собственного отца, Дафна Тодд пишет портрет мертвой матери, а Оксана Васякина - "Рану".

Пусть. Готов говорить об этом в категориях морали, искусства, даже эстетики. Но делать из боли книгу, где непонятно, где кончается боль и начинается манифест - увольте, воспринимать это не готов. Я больше по старой-доброй культурке, а не по переводным социостатьям из Ad marginem или НЛО.

Не настолько прогрессивен-с.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу