Александр Филиппов-Чехов

Адвент

Ксения Букша
Адвент

Другие книги автора

Ксения Букша. "Адвент"

Скажем сразу, у этой книги нет ни стиля, ни смысла. И она не нуждается поэтому в разборах, рецензиях и отзывах. В ней ничто не мотивировано и все не нужно. Это необязательная фиксация расхожих ощущений, облеченная в самую нейтральную форму. Ощущения, например, такие:

пыльные школьные тетрадки пахнут школой

можно любить одноклассниц не целиком

а только их красивые уши

любимые за уши одноклассницы иногда

любят других одноклассников

автобусы в детские сады уходят из-под самого носа.

Изредка только заунывное повествование перемежается столь же необязательными и ничем не мотивированными верлибрами (см. выше). Не верлибрами даже, а разбитыми на фрагменты записанными в столбик предложениями. А еще недоверлибры знаменуют собой флешбеки. Вот такой остромодный кинематографический прием.

Не необходимое примечание: Адвент — это в католической традиции время ожидания Рождества. Налицо мощный христианский зачин. В это время детишки по одному в день открывают нумерованные окошечки адвент-календаря, за которыми обычно прячутся шоколадки в виде игрушек, орехи и всякое такое. Но почему немногочисленные события книги происходят именно это время? Почему семья героев ожидает католическое Рождество и отправляет католические же ритуалы? Не дает ответа.

Содержание сводится к следующему: семья скучных и не умеющих смеяться креаклов в черном Кости и Ани, один из которых, поаутичнее, коллекционирует нечто невещественное (смех, например). Они живут в центре Петербурга. Единственное яркое в их жизни — их дочка Стеша в комбинезоне. Конечно, люди все в окружении креаклов — подлинные моральные уроды и упыри, они и смеяться-то не могут, так что коллекционировать Косте практически нечего. Пассажиры автобуса, расспрашивающие женщину с ребенком, «просто греют косточки о теплого, живого дошкольника, пользуются Стешей, чтобы поднять себе настроение», ну и так далее, нечувствительные, бездушные функции, а не люди. Напирают в автобусе.

Прошедший лагерь Костин отец совершил самоубийство. Он и сам подумывает о суициде, но только подумывает, гуляет по кладбищам и читает еврейские (это важно) надгробия с фамилиями типа «Яруский/Яруская». А еще о том, что пора валить, конечно. Но тоже только подумывает. У Ани отчим в Иркутске. И порок сердца был в детстве.

Петербург — вообще город печальный. Погоды там… то дождь, то снег, даже в верлибрах-флешбеках. А уж народец… Вот Аня со Стешей пошли в парк, папа играющего на площадке мальчика, конечно, детдомовец, выпустился в эпоху развала Союза, теперь валторнист в Мариинке.

Редкие моменты счастья у Ани связаны с невинным адюльтером с детдомовцем-валторнистом и каким-то «стремным чуваком» из флешбека. Но описаны они до того убогим, выхолощенным языком, что в истерике неведомо откуда взявшейся и зачем-то встреченной Аней блондинки под спидами и в лабутенах счастья и то больше.

Зачем-то к истории адвента присовокуплен неточный протокол собрания ТСЖ. И еще пожар. Проблемы там с ЖКХ, неграмотный дворник Джамшут. А в Новой Голландии на елочном базаре хипстер. А в Киеве… Содержание кончилось, не начавшись.

Про стиль: авторка отчаянно тужится показать, что она очень современная, использует слова «чувак», «ноут», «слоупок», «зум», «big data» и «wildberries» (при этом общее место, что в хороших книгах даже мобильный телефон невозможен), а иногда и матерок проскакивает.

Про хронотоп: когда я увидел описание маршрута автобуса (это шестой) через Площадь труда и Благовещенский мост на Кадетскую линию Васильевского острова, сердце мое замерло. Я и сам, когда в последнее время приезжаю в Петербург, живу на Васильевском в районе Кадетской. И что? Да ничего. Нет в этой книге никакой хронологии, никакого топоса (эроса и вируса тоже нет). Ничего в ней нет.

Отдельно хочется процитировать пассаж Букши про блокаду (там у них в Питере была блокада): «Женщина с ребенком в их речи была как бы терпящая бедствие, несчастная. Ане это не нравилось, потому что на время поездки она в их глазах становилась как бы той страдающей женщиной из блокады с ребенком, из тех времен, когда наличие ребенка становилось фатальной слабостью, а порой — катастрофой. Там маячили картинки, на которых вертухаи вырывали детей из рук в колонне арестантов, а еврейские матери душили младенцев, чтобы ты не выдали их вместе с остальными детьми». Зато о трагедии еврейского народа (в Треблинке) в повести Букши рассказывают детишкам воспитательницы в детском саду. Но они там вообще идиотки-невротички. Вот что это? Зачем блокада, зачем евреи, зачем лагерь? Все это неуместно, бестактно. Если это попытка, увязать историю унылых питерских креаклов в черном Ани и Кости с большой историей страны. Попытка провальная, потому что упоминанием этих трагических обстоятельств она и ограничивается.

Интерес и симпатию в книге вызывает разве что девочка Стеша. Но, во-первых, дети в принципе умеют вызывать симпатию своей непосредственностью, а во-вторых, разве что на общем фоне. Ничем Стеша не отличается от миллионов своих сверстников в реальной жизни, а на фоне других детей в литературе сильно меркнет. А ведь именно Стеша открывает окошечки адвент-календаря, именно она могла бы быть камертоном этой нудной истории, а календарь — ее двигателем. Но нет. Ничего не сообщает нам о Стеше автор кроме того, что та любит пшенную кашу и какао в детском саду (я тоже любил, и рыбные котлеты еще, и что с того) и в какой-то момент осознает, что ее родители, как и все люди, смертны. Тут как бы и Рождество могло бы наступить, да и метафора могла бы развернуться, но нет. Реакция Стеши предсказуема, она плачет. Видимо, от скуки.

Особенно нелепо выглядят, конечно, размышления креаклки Ани про Баха. Позволю себе процитировать их полностью: «Годовой церковный круг — колесо обозрения, гигантская шарманка, которая рассказывает одну и ту же священную историю, но каждый раз в новых деталях, каждый раз цепляя новые чувства, и в каждом прихожанине — чувства разные, темные, сложные (если он, конечно, слушает хоть сколько-нибудь внимательно, а не сплетничает в церкви, как это делало большинство). Кажется, что не под силу одному человеку делать столько работы, но у Баха была цель, он втайне надеялся, что после смерти такой музыкант, как он, встанет одесную Господа и будет продолжать крутить это необозримое колесо в вечности. Не странная ли награда за выполнение всех ритуалов — вечная вариативность и вечная повторяемость все того же движения?» Не странная ли выспренная чушь все это?

Незабвенный протоиерей Смирнов как-то сказал, описывая современного молодого человека (напомним, книга «Адвент» вышла в серии «Роман поколения»): «Ты не знаешь радости. Ты мертв». Персонажи этой книги не могут смеяться. А читатель не может испытывать радости от этого текста, ибо бездействуют в нем совершенно мертворожденные персонажи в поиске хоть какого-нибудь автора.

Есть одна награда — смерть. Аха-ха-ха-ха ха-ха-ха ха-ха-ха ха!

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу