Наташа Романова

На берегу Тьмы

Наталья Соловьева
На берегу Тьмы

Другие книги автора

Луч света в мыльном царстве

Объемную любовно-историческую сагу про крестьянку Катерину читаешь без усилий, будто ешь сладкую вату: вроде набил рот под завязку, а пышное облако там вдруг как-то само уже и рассосалось. Инда сладкие слюни ручьем текут. Любителей такого  удовольствия, кстати, прорва. Это телезрители сусальных сериалов про русскую деревню и фильмов Говорухина, любители белогвардейских романсов, завсегдатаи муниципальных мероприятий для ветеранов и бюджетников в БКЗ и "душевных" творческих вечеров в библиотеках,  ценители "доброй и светлой литературы", а также все те, на кого ориентированы масштабные концерты с русскими песнями и плясками и военным репертуаром по ящику в честь женского дня под названием  "Женщины - основа всего" или "Мы и есть земля" (именно этими словами как раз и заканчивается роман о женской доле крестьянки Катерины).  

Краткий синопсис: деревенская неотёсанная Катя 16 лет, безграмотная, но добродетельная и скромная, едва устроившись в барскую усадьбу Вольфов нянькой, сразу становится предметом страстной любви  всех лучших людей места: принца на белом коне – молодого управляющего имением с университетским образованием и даже – бери выше – прогрессивного помещика Вольфа, который само благородство и красавец. Эти представители золотого фонда губернии, валяясь в ногах у дочери холопа-пьяницы, соперничая друг с другом, умоляют  о немедленном венчании и свадьбе, а не норовят сорвать цветок, как  поступают всякие несознательные баре в книгах и сериалах.

Про остальную шушеру и всяких мерзавцев, переобувавшихся из комиссаров в полицаи, и тем более про  еврея-журналиста, залетевшего в село прямиком из Маньчжурии, Монголии, от челюскинцев и с ледокола "Красин", готового при виде Кати немедленно жениться и тут же увезти ее в Москву, невзирая на мужа и троих взрослых детей, даже уже и говорить нечего. Несмотря на наставнические усилия влюблённого до гробовой доски помещика и курсы ликвидации безграмотности, к концу 40-х Катя едва освоила печатные буквы, хоть уже и трудится в сельской библиотеке, но не в этом, как видите, счастье. Главное, справно рожать и быть двужильной в годины тяжелых испытаний, чтобы образ точно соответствовал и коню, и горящей избе (есть примеры и того и другого). Вообще сказ (а иначе и не скажешь ввиду масштабного размаха и эпохального пафоса) построен прямо в одну линию, как по линейке, и поражает бесхитростной прямотой канона, как рецепт для блинного теста. В линию вытянута вся историческая череда ХХ века с войны 1914 года до сталинского послевоенного лихолетья, между которыми аккуратно размечены, как в тетрадке отличницы, мобилизация, революция, гражданская война, коллективизация, продразверстка, красный террор, жернова репрессий, эмиграция, финская кампания, фашистская оккупация, восстановление индустрии, развитие самолётостроения. Можно с успехом повторить историю, если кто забыл. И не только историю. Любовно-семейные драмы, как оперные сцены, здесь происходят на фоне  постановочно-бутафорского трудового крестьянского быта со множеством этнографических подробностей и деталей, будто пришел в краеведческий музей: "Катерина спустилась на несколько ступенек на земляной пол и осмотрела двор, разделенный на несколько загонов: для кур, овец, свиней, лошадей и, наконец, для коров; в дальней части двора располагались ворота, чтобы выводить скот, а также окошко, чтобы выбрасывать навоз. Была и еще одна дверь на улицу – выносить инвентарь, – здесь дожидалась весны борона".

 Крестьяне непрерывно треплют лен, истово молотят зерно, осуществляют тяжелые посевные, пашут и боронят, с песнями щиплют пух с уток-двухлеток и гусей, режут свинью, надев ей  на голову ушат и ловко сливая в банку кровь из яремной вены, шьют кальсоны для солдат, разграбляют спиртзавод, разоряют барские имения, объезжают меринов, трясут сливы, ковыряют вишни. Мистерия украшена описаниями народных традиций и обрядов, поверий, суеверий, цитированием пословиц, прибауток, народных песен: "бабы говорят, что будет пришествие Антихриста, анчутки беспятого, свержение царств и  бедствия народные. А еще говорят, что антихрист Вильгельм завоюет Россию и будет царствовать тридцать три года, после чего случится светопреставление".

Читатель может извлечь максимум пользы, включив в свой банк фраз колоритные выражения, чтобы вместо всяких тупых мемов ввернуть при случае многомудрые присловия: "в Сретенье корми кур овсом – весной и летом будешь с яйцом", "пришли Громницы, снимай рукавицы!", " много грибов – много гробов" и глубокомысленное "что я – то Илья, что Евсей – то все".

Особенно порадуют активных любителей русского культурного наследия припарки из мухоморов,  лопухи, бекасы, выжлятники, корытничьи, чутьистые борзые, паратые гончие, сани, гармошки, прялки, кучер Ермолай, купец Евлампий, барские охотничьи забавы и девки, в смущении теребящие косы.

Зачин мистерии напоминает сразу и охотничью тургеневщину, и  псевдорусский фольклор по мотивам темы "как мужик барина спас", и васнецовско-билибинский модернистский лубок. По мере смены политических декораций меняется социальная фразеология, появляются отсылки к фундаментальным изречениям, новый неймдроппинг:

 «Великая Сталинская Конституция обеспечивает трудящемуся крестьянству полное политическое равноправие, широчайшую демократию».

«Сразу после армии поступаю в Центральную школу ГУГБ НКВД СССР».

Новое время, что называется, диктует новые обряды: "Митрий изнасиловал Глашку, но, поразмыслив, решил не пускать ее по кругу среди товарищей, как у них заведено, а женился на ней. В тот же день, не откладывая, сыграли свадьбу (…) не настоящую, с венчанием, а коммунистическую. Много пили и палили в воздух из винтовок".

Во как: не то что барин-недотепа, который в ответ на отказ только и может, что спеть песню, стоя на коленях перед зазнобой: "уж как ретиво сердце да истомилося во мне, доставалась моя любушка другому, а не мне" .

Иногда реквизит, призванный изображать ретрореальность, подводит, и получается аляповатый пэтчворк, будто в ткань повествования неловко вшит фрагмент  сатирического фельетона из журнала" Крокодил":

"На площади затормозила колхозная полуторка. Из нее, ежась и подбирая юбки, стали неловко вылезать промокшие женщины в фильдекосовых чулках и прюнелевых туфельках с перепонками. В колхоз прислали горожанок помогать копать картофель".

Набор штампов радикально поменялся,  теперь на смену тургеневщине пришла бабаЕвщина – клише передовиц и  книг сталинских лауреатов: "Катерина стряхнула с себя морок и вернулась к работе: нужно было приготовить книги для агитфургона, который отправлялся в поля, к жаждавшим знаний калининским льноводам, вступившим в социалистическое соревнование с узбекскими хлопкоробами".

Поменялись и образные клише, васнецовская милота отступила перед новой техногенной телесностью Дейнеки: "[Катя] представила себя пилотом самолета, бесстрашно пересекающего океан, или за рулем открытого, как на картинке в газете, сверкающего металлом автомобиля". Здесь питание романа идет от других источников, так что стилистика сильно отличается от довоенной лапидарной прямоты, сравним с тем, как было раньше:

"Апосля Рожжества возвращайся-ка ты взад".

" Катерина подоила коров и села за веретено".

"Александр и Агафья, громко собачась, резались в карты".

"Верткий молча выудил из-под шинели шмат желтого в крошках махорки сала, завернутый в агитационную листовку".

Из открытых источников в интернете можно узнать, что книга Натальи Соловьевой имеет у массового читателя большой успех. Но к образцам интеллектуального бестселлера её, к сожалению, отнести никак нельзя, поскольку вдумчивой работе с языком автор предпочёл использование уже готовых штампов и клише.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу