Наташа Романова

На краю

Татьяна Моисеева
На краю

Другие книги автора

"Немилая, неудавшаяся жизнь"

Эта книга о простых людях, проживающих свои жизни "на краю", то есть без радости, без перспектив, без опоры и без любви. "На краю" они, как правило, находятся временно: кого-то убивают ближние, кто-то гибнет по нелепой случайности, а кого-то сама находит безальтернативная смерть. В рассказе "Счастливый билет" безобидную старуху забивает до смерти дочь  с собутыльником. Рассказ "Затмение", где действие происходит в послевоенное лихолетье, укладывается в четырёхмодельную парадигму "все несчастны – война – смерть – гибнут все".

Вырождение внятно артикулировано в данной книге. "Олег иногда вспоминал своих родных и никак не мог понять, почему же семья его так выродилась… [отец] пил каждый день после работы – на остановке, за остановкой, в кустах, дома у приятелей. Мать … ехала на последнем автобусе к месту его работы, находила где-нибудь в подворотне… "

Вот срез быта обычной простой среднестатистической семьи в наше время:

"Жил Андрюха с мамой, бабушкой, теткой, ее мужем и их тремя детьми в двухкомнатной квартире (...) бабка, наверное, днем спит, пока спальные места свободны, а ночью на стуле сидит. Все квартиры во дворе были одинаковыми".

В рассказе "Развод" вопрос жилья и жизни сложился в комбинацию из трех пальцев. Женщина с беременной дочкой ушли от алкаша в однушку к парализованной бабке. Но недолго бате "шириться" в двуххкомнатной квартире. Он там "помер от водки", а квартиру занял на законном основании его племянник-торчок. И пять человек: мать, дочь, ребенок, дочкин парень и лежачая бабка пожизненно остались в однокомнатной хрущобе.

Продолжим цитирование: "муж пил, а как-то раз после уличной пьяной драки заполз в их подъезд да и умер на коврике за дверью. Утром стали выходить из квартиры, а он лежит там, скрючился". Это один из многих фрагментов  книги, которые можно проиллюстрировать жанровой картиной "Папа от водки сдох".

Неотъемлемая часть вырождения – социальная стигматизация всех неприятных или непонятных народонаселению вещей. В данном случае – вич.  Социальная реакция на любую аномалию и неконвенциональность  нередко выходит за пределы человеческого. Это не может не приковывать внимания авторов. Но одна грань воплощения обязана быть невидимой. В произведениях на такие темы не должно быть никакой иной позиции, кроме изобразительной. Пафос и риторика здесь будут так же неуместны, как в описании зоологических сцен из жизни животных. Любые уступительные жесты, посредством которых авторы будут пытаться найти оправдание для невежества и жестокости, равно как и поиски "виноватых" и "врагов" превратят художественное произведение в дешёвую жанровую беллетристику.

В повести  "На краю" мать "смотрит по телевизору всякую дрянь. Насмотрится, плачет – у какого-нибудь актеришки столичного дочка заболела. Жалко ей дочку его. Сидит, слезами обливается". При этом больного и обманутого сына баба тут же готова сама столкнуть в могилу обеими руками.

Вот это и есть архетипичная формула пресловутого  "сострадания" и "душевности". Другая часть этой формулы заключается в тупом равнодушии (или же звериной ненависти) к ближнему. Левая часть уравнения равна правому, а расхожий стереотип "мама, ты одна не предашь и не разлюбишь", в свою очередь, равняется нулю.

"На краю" – история зоологической травли и отторжения человека обычными людьми, которые окружают каждого. Потрясает срез обыденности: он зверский и пещерный, но это и есть люди. Это история не про особый случай, а про самых обыкновенных людей, и да, они именно таковы.

Парня бросила жена, скрыв, что заразила его вичом, принесенным с корпоратива. Несчастный в плановом порядке проходит все стадии отвратительной травли и безобразных дискриминаций от родной матери до каждого встречного-поперечного. Таким образом, популярный диагноз оказывается не только несмываемым клеймом, но стеклом Левенгука, демонстрирующим пугающую и опасную картину социальной микробиологии в России сегодня.

 Читатель встает перед фактом: в отношении всех социальных стигм, в числе которых вич (а здесь даже и гепатит, смотри цитату ниже) среднестатистический соотечественник пребывает даже не средневековье, а в первобытнообщинной пещере. Уровень их осведомленности такой: "Больной, нас всех перезаражает, помрем все! У кого-то ведь дети!"

О вырождении семей, деревень и целых "субъектов федерации" порядочные авторы писали при всех режимах. Как раз умением бесстрашно освещать неприятные темы и поверялась их порядочность по отношению к литературе и соотечественникам. А не наличием описаний балов и семейного счастья. Но массовому читателю, который обожает смотреть всякий треш по телевизору или в ютубе, в литературе подобные темы не нравятся. Двойная мораль: одно дело – ящик, а другое – книга. У обывателя всегда наготове клише "чернуха", которое он подхватил, будто вирус гепатита, на изломе бывшего ссср, а теперь штампует этим словом все, что не соответствует еще одному расхожему клише в его голове – "доброе и светлое ".

Благодаря развитию социальной журналистики описанные в книге истории – не новость. Проблема повести "На краю" не в чернухе, а в неожиданно фальшивом  и неубедительном хеппи-энде. К сожалению, финал превращает превосходный текст в стандартизированную жанровую беллетристику. Присобаченный счастливый конец с искусственным "светом в конце тоннеля" отсылает повесть, которая могла бы стать отличной, к не лучшим, а наиболее кондовым, "идеологически верным" традициям советской  литературы. Добавлю к этому, что  книга только выиграла бы и без рассказа "Встреча в лесу", где добрый дедушка (типа Николай Угодник) выводит девочку из чащи. Этот лубочный рассказ добавлен будто специально, чтобы угодить какому-нибудь любителю "доброго и светлого", подсластить ему пилюлю. Такие уступительные жесты ориентированы на аудиторию, которую в принципе не следовало бы принимать во внимание. Читателю, который нуждается в том, чтобы ему включили свет и требует, чтобы автор имел ответ на вопрос "а где же выход?", надо немедленно указать на дверь.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу