Татьяна Леонтьева

Финтифля

Наталия Гилярова
Финтифля

Другие книги автора

Ни слова в простоте

В рассказах Наталии Гиляровой явно ощущается претензия на содержательную форму, но оправдана ли эта претензия — еще предстоит разобраться.

Чаще всего содержание рассказа более-менее можно вычленить из текста и хоть как-то пересказать. «Шкура от кутюр»: одинокая девушка Юля трудится, неоцененная коллегами, и путевка в санаторий достаётся не ей. Истончившаяся шкура здесь — метафора психики или защитной оболочки. «Шарманка»: заботливая девушка Алёнка видит в молодом бездельнике Иванушке только достоинства, а он уходит к другой. Здесь с метафорами уже не так однозначно: что означает отсылка к русской народной сказке и при чем тут шарманка — сказать сложно. «Финтифля»: Олег был не приспособлен к жизни, стал пить и умер, а финтифля — эта метафора… Не возьмусь толковать, метафора чего.

Проблема текста в том, что любой из рассказов нуждается в расшифровке.

Суть вроде бы и маячит где-то в тексте, сюжет прощупывается. Но чтобы пробиться к сути, читатель вынужден многажды карабкаться к смыслу и оступаться, откатываться назад, перечитывать абзац по нескольку раз, чтобы распознать: перед нами юмор? абсурд? метафора? или слова в их прямом значении? И, главное, никогда не угадаешь. Например, героиня рассказа «Шар» работает врачом. Читаем: «Иногда ей приносят мультипликационного инопланетянина». Через пару абзацев понимаем, что имеется в виду больной ребенок. Но художественные методы Наталии Гиляровой настолько неустойчивы и хаотичны, что в данном случае инопланетянин мог бы оказаться и в самом деле инопланетянином. Это вам не реализм. В рассказе «Она», например, доходим до пассажа: «Прошло пять тысяч лет, а Софья все еще скучала по Сашке». Эти «пять тысяч лет» могут быть просто обозначением большого периода времени, или какой-то авторской загадкой, или вообще чем угодно. Но нет, через несколько строк мы понимаем, что это действительно пять тысяч лет, автор переносит нас в будущее, а Софья — она и есть инопланетянка, живущая вечно…

И так каждый раз. В каждом рассказе. В каждом абзаце. Не знаешь, чего ожидать, как понимать — в прямом смысле или переносном, а если в переносном, то как именно.

Считается, что нарушать горизонт ожидания читателя — это ценно, продуктивно и вообще полезная штука. Но в случае прозы Гиляровой автор сразу отказывается от создания единого художественного мира, в котором есть какие-то законы. И потому нарушение законов читатель оценить не в состоянии — тут и так уже царит анархия. Нет и не будет удивления, когда весь текст — это одно сплошное недоумение.

Зыбкость, хаотичность жанра поддерживается и неумением (или нежеланием) автора работать с композицией. Непонятность текста множится от того, что автор не способен (или не хочет) разбить рассказ на эпизоды, выстроить логику повествования. Текст просто льется, и необходима высшая степень сосредоточенности, чтобы понять: мы еще вот про этих героев читаем, находящихся в квартире, или это уже с кем-то другим на улице происходит? Это тот же самый день, или уже прошло несколько дней? Вот появляется новый герой: он ребенок или взрослый, сколько ему лет?

Возможно, именно такого эффекта автор и добивался: пусть, дескать, читатель понапрягается, душа обязана трудиться. Но нужно помнить о том, что расшифровывать непонятное и искать ему толкования читатель будет только в том случае, если текст его манит. Если текст его вовлекает, если есть в тексте какая-то магия или музыка. Если читатель думает: ух ты, как красиво, но как же это устроено?

Но текст Гиляровой не вовлекает, а отторгает. Причем с порога, на уровне языка. Автор как будто поставил себе задачу писать как можно «необычнее». Как можно больше образов запаковать в предложение. Здесь ни слова в простоте. Абстрактная лексика в значении конкретной, конкретная — в значении абстрактной. Или, например, вдруг обилие уменьшительно-ласкательных суффиксов: что это? если ирония, то по отношению к кому, к чему?

В итоге, когда измученный читатель таки пробирается к смыслу и содержанию, сил у него уже никаких нет. Героям он никаким не сочувствует. Эмоционального отклика автор от него не дождется.

И возникает резонный вопрос: зачем же была избрана такая форма? Писатель тужится, чтобы написать позаковыристее, наводит тень на плетень. Читатель силится разобрать хоть что-нибудь. Такие длительные обоюдные мучения возможны только в лабораторных условиях вроде нашего премиального процесса. В обычной читательской практике они очень скоро будут остановлены. Где-нибудь на середине второго рассказа.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу