Дмитрий Филиппов

Дядя Джо. Роман с Бродским

Вадим Месяц
Дядя Джо. Роман с Бродским

Другие книги автора

Один в поле воин

Приветствую тебя, мой долгожданный читатель «Дяди Джо»!

Больше всего я боялся, открывая эту книгу, что перед нам современная версия «Романа без вранья». И не то чтобы я плохо отношусь к Мариенгофу, но сама тема «я на фоне великих» является констатацией творческого поражения. Автор как будто заранее признает, что ничем иным заинтересовать читателя не способен, и призывает на подмогу тени ушедших героев. К счастью, Вадиму Месяцу хватило таланта и такта не педалировать эту тему. И пусть на страницах романа великих хватает (тут и встречи с Бродским, Эрнстом Неизвестным, Евтушенко, Курёхиным и многими другими писателями и поэтами калибра помельче), их образы, за исключением разве что Иосифа Александровича, даны схематично, как будто листаешь старый альбом с фотографиями, всех узнаешь, но не можешь вспомнить, когда и где сделано фото. Замени Бродского и Евтушенко на Иванова и Рабиновича – текст не рассыплется.

Фабула предельно проста: герой с именем и фамилией Вадим Месяц (ох уж этот автофикшн) в поисках славы уезжает в Америку, утраивается там, преподает в колледже, проводит русско-американские поэтические фестивали, много пьет, покоряет женщин и попутно пытается понять свое место в мире и русской поэзии. Интригу линейному повествованию добавляют небольшие флэшбэки и элемент мистики. С самого начал героя преследует сумасшедший ученый Бен Крюгер, который изобрел аппарат, улавливающий всю поэзию мира: написанную и еще не написанную. Своеобразный радиоприемник (спидола), выхватывающий из ноосферы настоящую поэзию. И вот с этого момента повествование выходит за рамки любопытных историй из эмигрантской жизни и превращается в притчу.

Архетип Одиссея давно манит писателей всех времен и народов. Потому что скитания не имеют никакого смысла без возвращения, особенно, если возвращение невозможно.

Конечно, это не роман о Бродском и не об эмигрантах третьей волны. Это даже не роман о Вадиме Месяце, несмотря на то, что текст написан от первого лица и автор, без сомнения, любуется своим героем, наделяя его всеми качествами плута, повесы и обаятельного бабника (эдакий пикаро и альфонс в одном лице). Как дорогой парфюм, «Дядя Джо» раскрывается постепенно: за первым видимым слоем «наши в Америке» постепенно вырастает роман о поэзии в целом, о ее сути и содержании, о том самом соре, из которого рождаются стихи. А дальше – о разочаровании в себе, мире и в том деле, на которое потратил собственную жизнь.

За одно то, что роман написан прекрасным русским языком, можно простить Месяцу и самолюбование, и чрезмерное увлечение малозначительными деталями. Книгу хочется разобрать на цитаты. Я даже начал выписывать некоторые, но потом бросил это гиблое дело. Потому что грамотный автор к цитате тебя подводит, аккуратно и невзначай. Как опытный спиннингист вываживает щуку, так и автор разливает в тексте намеки, скрытые символы, которые, высветив главную мысль, напитывают ее всем комплексом смыслов. А вырви ее из контекста – магия тает.

Вообще – это принципиальная особенность хорошо организованной художественной речи: ты ее не замечаешь. Каждое слово настолько на своем месте, что ничего не топорщится «зелеными сугробами зелени» или иными искусственными красивостями. У Вадима Месяца получилось написать книгу так, что ты, мой долгожданный читатель, не будешь спотыкаться на каждой странице, отмахиваясь от разбухших метафор, как от надоедливых комаров (да-да, примерно, как сейчас).

Вот так не спешно, по шажочку, автор подводит нас к смелому и честному вопросу: как так случилось, что я не стал гением? И это на самом деле самый важный вопрос, который каждый писатель может задать самому себе. И это единственный вопрос, который он боится себе задать.

«Нет в поэзии никакой правды и справедливости».

Примечательно, что эта самая важная для автора мысль вложена в уста второстепенного персонажа. Тем ярче она звучит.

В диалоге с поэтом Алексеем Парщиковым автор (или это его герой Дыма?) задним числом пытается объяснить свой неуспех эдаким классовым несоответствием: новый гений в Москве не нужен, там и так велика конкуренция, никто добровольно не уступит место под солнцем. Но в глубине души сам все прекрасно понимает: просто на небесах что-то не срослось, какой-то сбой случился. Он не смог изобрести новой поэтической интонации, как Бродский; не совершил красивого поступка, как Лимонов; не угадал с конъюнктурой, как Гандлевский. И эта горечь не ставшего гением поэта высвечивается как данность, без обвинений и обиняков, но с затаенной обидой на само мироздание. Нет в поэзии правды и справедливости. Именно поэтому в конце диалога поэтов-не-гениев… атакует стая гусей. Как символ воли небес, как решение окончательное и бесповоротное.

«Поэзия – одна из форм светского слабоумия. Она давно вышла из моды, как и проза… Вы не задумывались, почему в балете такое количество извращенцев? Этот жанр не органичен времени».

На это нечего возразить, кроме одного: в каждое время находятся чудаки, которые пытаются что-то уловить, услышать сквозь гул эпохи, и записать это на бумагу, как откровение, не догадываясь, что никому это откровение даром не нужно. Но чудаки, еще такие есть…

Своим романом Вадим Месяц нам говорит: настоящая Поэзия витает в воздухе, и ей не важен язык, на котором ее декодируют в слова. То есть существует некое силовое поле искусства, к которому подключены художники вне зависимости от стран и континентов. Мысль, в целом, не новая, и, скорее всего, абсолютно точная. Но вопрос, который волнует автора, не в том, как поэт улавливает эти сигналы и оформляет в художественное высказывание, а почему, условно говоря, Борис Рыжий может подключаться к этому полю регулярно, а Вадим Месяц – от случая к случаю. Достаточно эгоистичная постановка вопроса, но, кажется, в русской литературе еще не было романа на тему «почему я не гений». Да и кто из поэтов отваживался публично ставить этот вопрос? Пусть даже и в романной форме?

Я убежден, что «Дядя Джо» многих разозлит. Походя пнуть Гандлевского и Драгомощенко, иронично подстебать псевдодемократию американцев, - это требует от писателя определенной смелости в наше время. Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется. Но если автор честен с самим собой до конца, то такие мелочи мало его заботят. В конце концов, настоящий поэт всегда один в поле воин. И по большому счету, только один и может быть в поле воином. Есть в этом какая-то высшая форма отчаяния и бесстрашия.

Я не знаю, прорвется ли «Дядя Джо» в шорт-лист Нацбеста, но то, что перед нами настоящая литература, у меня нет никаких сомнений.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу