Вероника Кунгурцева

Она

Владимир Сотников
Она

Другие книги автора

Оно (но не Йоко), или КГБизм (но не кубизм)

Эта «Она» Сотникова потрясла меня до глубины собственной души. Ну, да, «Оной» он именует душу, и даже время от времени предоставляет ей слово, в лучших традициях раздвоения личности. Про раздвоение личности говорится так: «…с помощью Леши я приобрел тот опыт двойничества, которым пользовался потом для своего писательства», в тексте: раздвоение на Ивана, это писатель, аlter ego автора, и Ону, ну, и еще – на Лешу (то есть, уже растроение личности), единственного обитателя Холочья, села в Белоруссии, откуда после Чернобыля  выселили жителей, и куда отправился писатель. Иван и Алексей впрямь похожи, как сиамские близнецы, и говорят одинаково – высокопарно и тенденциозно, то и дело рассуждая о «моральных уродах». Писатель бежит из Москвы, где ходил на митинги, – в Холочье, на родину, потому что: «Эти самозванцы захватили власть и диктуют всем, как жить, и потихоньку превращают всех в свое подобие. Сами они лживые и всех сделали лживыми или, по крайней мере, молчащими. Сами уродливые морально и всех такими хотят сделать»,  и еще цитата: «Я вспомнил свой побег из Москвы, оставление мира лжи с целью нарушить его равновесие своим исчезновением». Да уж, нарушить равновесие мира своим исчезновением… Но это еще что, наш писатель ой, какой не простой человек, неземной прямо, вот и «мысли (у него) – ангелы, не принадлежащие видимому миру», «сейчас я думал как хозяин своим мыслям и словам. Как ребенок или как Христос в пустыне»… Да, да, он такой наш писатель – ничтоже сумняшеся сравнивает себя с богом, и вообще, кто не знал, у него «райское происхождение»…  Так что то, что он, покидая Москву, «усмехнулся – ну совсем как Лермонтов перед отъездом на Кавказ», это просто цветочки, незабудочки.

А вторая голова, житель Холочья, Алексей, вообще собирается после смерти устроить «моральным уродам» (это словосочетание в тексте употребляется раз десять)страшный суд, и готов взять на себя обязанности Пантократора. Если не верите, то вот: «…да ведь я их там ждать буду! Приготовлю там все для встречи. Вот в чем наказание, в чем суд, в чем их страх будет вечный. Мы их там встретим, если здесь не умеем вразумить и победить. Еще как встретим! Ух как я все приготовлю. Милости просим!»

А кто эти «моральные уроды», которых встретит на том свете Алексей? Ну, понятное дело – это кремлевские («я вспомнил, от чего убежал - все лица, которые видел в телевизоре, особенно лицо их главнокомандующего, восседающего в Кремле…»), белорусский «директор совхоза на всю страну», ФСБшники да КГБшники,  ну, и все, кто не выходил на протестные митинги. Вот диалог между двумя сиамскими головами:  

«…Народу может только повезти на того, кто им управляет. На Наполеона с его кодексом, на американских отцов-основателей, на других великих людей. У нас их не было никогда. Только моральные уроды.

А Петр Первый…

Ты лучше молчи. Еще Ивана Грозного вспомни».

Аlter ego автора не только Лермонтова поминает всуе, у него всегда наготове «Доктор Живаго», «Дар» Набокова, «Мартин Иден», Толстой, Достоевский, Данте, которых он с важным видом достает из колоды и сует под нос несчастному читателю, которому уже тошно от высокопарных слов, слипшихся в комок, от многочисленных инверсий:  «…Он думал, они будут ему благодарны за то, что не тронул их» (митингующий старик-генерал осуждающе говорит о Ельцине, который не посмел разрушить армию),  «Нет в природе злого умысла, только в живом сознании  появляется он!» (101-е наблюдение за муравьями), «Сын их приезжает ли сюда?».

Когда автор (изредка) забывая о себе любимом, заводит рассказ о других – повесть, встряхнувшись, как дрессированная болонка, которой скомандовали «умри!», оживает, впрочем, и тут не обходится без высоких слов: «Самусь как миф, стояние у моста как героический эпос с плачем женщины, Олег-фаталист и бедная Лиза - какие странные затухающие вспышки бесконечно далекого времени!»   

И текст сконструирован таким образом, что всюду, куда ни кинь взгляд, – натыкаешься на КГБ (в Белоруссии до сих пор КГБ). От ФСБ (автор уверяет, что ФСБ назвали так, чтобы было похоже на ФБР) писатель  сбежал в Холочье, но и тут до него добрались! Алексей, вторая голова сиамских близнецов, решил  ускорить процесс будущего суда над «моральными уродами» и одновременно досадить комитету: облиться бензином на ступеньках КГБ и поджечься! Однако поскользнулся, треснулся башкой о ступеньку – и отправился на небеса. Если автор рассчитывал, что читатель в этом месте зарыдает, то он фатально ошибся – читатель расхохотался: ну, нельзя же чтобы в сюжете отовсюду торчала рука КГБ! Так это еще не все с КГБизмом: писатель увлекся дочкой своей первой любви, а одноклассник этой Ани служит… та-да-дам! в КГБ, и злобно-ревниво решил арестовать засевшего в Холочье писаку; девушке прямо из бани пришлось отправиться с комитетчиком, чтобы спасти намечавшегося возлюбленного, и он принял это как должное. Ну, наверное, это такое изобретение, новый прием: КГБ – как «бог Шива из машины»…

В одном из рассказов про Холочье, автор не без сострадания рассказывает о Холуе: «Напротив жил их сын. В войну он был полицаем. Тогда ему еще не исполнилось восемнадцати, наши не призвали, в партизаны не ушел, и немцы его, как и еще нескольких оставшихся в деревне молодых парней, сделали полицаем. После войны он отсидел свой срок и вернулся. Холуй – стали его звать. Кличка так пристала, что заменила и фамилию, и имя – только Холуй». А вот цитата из разговора с митингующим генералом, в начале повести: «…Вы знаете, что еще в двадцать седьмом году люди ходили на демонстрации против Сталина? И что с ними стало через год-два? Сейчас к тому же идет. Остались только они, хозяева жизни. А мы на митинги ходим. А скоро и на них не пустят.

Я все это знал и сам. Волга впадает в Каспийское море. Никогда бы не подумал, что эта фраза станет для меня синонимом безысходности».

Волга-матушка впадает в Каспийское море, а Vater Rhein в Северное море: нашего писателя в Германии, – где всё всегда просто отлично с правителями, никаких «моральных уродов», только ангелы во плоти,  –дожидается жена с детьми. Видимо, вместе с переводом оной «Оны» на немецкий язык…

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу