Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2021

s

Дмитрий Филиппов

Токката и фуга

Роман Богословский
Токката и фуга

Другие книги автора

Родила царица в ночь…

Приветствую тебя, мой несчастный читатель «Токкаты и фуги»!

Я всецело разделяю твое недоумение, поэтому готов ответственно заявить: лично для меня эта повесть Романа Богословского стала самым сильным литературным разочарованием прошедшего года. И все хвалебные рецензии в какой-то момент показались похожими на фоточки еды в «Инстаграме» раскрученного ресторана: тебя зазывают отличной картинкой, вкусными ингредиентами, пишут, что мясо молодого бычка, питавшегося сочной травой на альпийских лугах, привезено спецрейсом и даже не успело остыть. И вот ты срываешься, бежишь со всех ног в этот ресторан, а там… нет, даже не жесткий стейк. Тебе приносят на тарелке жирную шаверму, всю в масле, с подгоревшей корочкой, и официант размытой сексуальной ориентации кивает тебе: да-да, это тот самый бычок. Дефлопе, лучшее в Москве!

Но обо всем по порядку.

Повесть состоит из двух частей: первая называется «Токката», а как называется вторая – догадайтесь сами. Первая часть написана от лица Киры Роминой, девочки-подростка, растущей в семье с деспотичным отцом и тихой забитой матерью. У самой Киры весь набор комплексов пубертатного возраста. Отца, понимаете ли, не устраивает, что у него родилась дочь, и он лепит из ребенка своего в доску парня, заставляет коротко стричься, ходить на секцию каратэ. Сам он – настоящий мужик: охота, окровавленные туши мяса, водка, все как положено. Когда-то давно он начинал грузчиком на стройке, но сейчас у него свой строительный бизнес. А девочке уже нравится трогать себя, лежа в ванне, и все это описано с дотошными подробностями. Отец, кстати, пылает к своему чаду совсем не родительской любовью, намеки щедро разбросаны по всему тексту. Но невинности девочка лишается в спортзале на матах, отдавшись тренеру. Это называется «небесное каратэ».

Описание секса в литературе – один из самых сложных приемов. При видимой простоте (казалось бы, ну чего там, все всё знают, проходили и даже пробовали) каждого второго автора уносит в такие образные красивости, вроде распустившегося тюльпана и огненного жезла, от которых хочется то ли плакать, то ли хохотать в голос. Вот и Роман Богословский не удержался: «…я вижу легкие облака в солнечном небе. Я — горный ручей. К моему берегу подходит большой черный конь. Он опускает морду в мои воды — и жадно пьет из меня. Дует ветерок— по мне проходит рябь. Один, второй, третий раз. Я слышу свой голос, стоны воды. Они везде, по всей длине ручья. Я замечаю деревянный мостик, перекинутый через меня. Конь прекращает пить, поднимает морду вверх, трясет головой — капли разлетаются в стороны, поблескивая на солнце, медленно колышется его грива. Он идет на мостик, поднимается на середину — и вдруг подпрыгивает, взлетает высоко в небеса. Потом падает вниз.» Так и вижу животину, которая сигает с моста в речку и ржет во весь голос. В общем, не в коня корм. Не можешь литературно описать… эмм… «небесное каратэ» – не берись.

И даже не смотря на весь набор фабульных клише, доставшийся нам из 90-х, несмотря на купание черного коня – первую часть можно читать, в ней есть сюжет, она сделана динамично, похожа на некий литературный эксперимент за рамками обычной «чернухи». Скажем так, в ней есть фундамент, с которого можно выруливать хоть в психологию, хоть в порнографию, и это пространство для маневра создает интригу: что нам дальше автор покажет? Но вот дальше…

Прежде чем перейти к «Фуге», невозможно обойтись без спойлеров. Тренера по каратэ убивают и отрезают голову (да, читатель, ты уже понял, что это сделал отец-психопат, но Богословский потом отдельно это проговорит), девочка сбегает из дома и несколько лет живет свободной жизнью. В это время отец безуспешно ее ищет, по ходу дела становится олигархом, разбогатев на обманутых дольщиках не построенного жилья. Наконец, он ее находит, и осуществляет мечту всей своей жизни. Да, мой несчастный читатель, он делает ей пластическую операцию и превращает в парня со всеми полагающимися причиндалами. Чтобы сюжет не забуксовал, автор лишает девочку-мальчика памяти. Собственно, на этом намек на литературу заканчивается. Читатель ждет хотя бы Педро Альмодовара, но дальше начинается Дарья Донцова.

В «Фуге» мы переносимся на турецкий берег в некий отель, который по своим ТТХ сродни дворцу в Геленджике: элитный комплекс отдыха для неприлично богатых людей. Там будут отдыхать миллионеры и миллиардеры, мы встретим там Стинга и Кончиту Вурст, познакомимся с горничной-сатанисткой, насладимся сценами свального греха и фирменными диалогами бульварных романов. Сам отель принадлежит Михаилу Ромину, отцу-психопату, и он привозит туда для реабилитации не то сына, не то дочь. Говорит царева свита: вы родили трансвести… Пардон, это не отсюда. Будет много секса, кровищи, убийств, девочка-мальчик вспомнит все и вместе с другом детства, который совершенно случайно окажется в этом же отеле, попытается убить ненавистного папашу. Но другу детства придется за это дорого заплатить! Каррамба!

«Внутри Киры закрутилась центрифуга, завизжал вихрь, заплясала кровавая чернота.

— А-а-а-а… А-а-а-а-а-а-а-а… А-а-а-а-а-а…— орала она, извиваясь по земле. Она билась лбом о каменистую тропу, царапала ногтями булыжники…

Георгий из последних сил прошепелявил сломанным лицом:

— Подлая… Больная… Сволочь… Кира… Т… Ток… Моя Ток… ката… моя родная… Моя… Я… Я люблю… Люблю… Т… Тебя… И плевать… какого ты… пола… Поедем… Уедем… Вместе…

Ромин лениво поднялся, наклонился над Георгием.

— Ну что, Жорик, помнишь, как я вас отжиматься заставлял, а? Помнишь, как ты отжался меньше девчонки, — он кивнул на Андрея, который в тот момент внутри себя превращался обратно в Киру. — А теперь все, Жорик. Время отжиманий безвозвратно ушло.

Ромин обрушил ногу на голову Георгия. Затем второй и третий раз. В широко раскрытые глаза его попадали капли дождя, наполняя их. И когда они уже были переполнены — ручейки вытекали из них, струясь по тому, что осталось от лица.

Ромин аккуратно взял Киру на руки и, шатаясь, пошел по тропе, приговаривая:

— Ничего… Вот теперь все хорошо… Нам больше никто не мешает… Нет больше лжи… Есть только мы вдвоем… Вот теперь все правильно… Пусть ты теперь опять Кира… Но тело-то мужское… Конечно… Конечно, мужское…»

Прости, мой несчастный читатель. Я знаю, ты уже не можешь это развидеть. Но ты прочитал лишь пару абзацев, а я всю книгу. Мне неделю снились кошмары! Жена чуть не развелась со мной, потому что среди ночи мне приснился Богословский, и я хотел его задушить.

На самом деле «чернухой» нас не удивить. Но когда это сделано жутко, как у Мамлеева, или мерзко, как у Сорокина, то как минимум возникает уважение к мастерству писателя. Потому что эти авторы знают: нельзя описывать расчлененку или дикую оргию, как будто ты акын в степи, что вижу, то и пою. Литературе нужны нюансы, порою малозначительная деталь, какая-нибудь брошка в виде единорога, шрамик на запястье становятся тем самым крючком, на который умный автор ловит своего читателя. Деталь дополняет картину, и рождается образ. У Богословского в «Токкате и фуге» напрочь отсутствует это понимание. Все в лоб, все прямолинейно, никаких полутонов. После первой части сюжет разгадывается на раз-два, ты уже знаешь, что дальше произойдет, все по лекалам бульварных романов. Но если в тексте с детективным сюжетом отсутствует драматургия, то на кой ляд сдался этот текст? Я, как читатель, не хочу проявлять снисхождение к писателю, я жду интриги, я жду авторских обманок, ловких ходов, ярких образов, но меня вместо этого пытаются эпатировать мыльной картинкой: отец-психопат сношает на столе банкетного зала Кончиту Вурст под овации распалившихся гостей. Но ведь самому неискушенному читателю ясно, что если в художественном тексте появляется Кончита Вурст, то это неспроста: дальше либо ее, либо она, либо все друг-друга после этого. Ноль интриги. Ноль драматургии.

Критик Олег Демидов в хвалебной статье на «Токкату и фугу» утверждает: «Литература может говорить о чём угодно. Главное — чтобы язык выводил высказывание на принципиально иной, неземной уровень. А у Богословского с этим проблем нет».

Зная чуткость Олега к литературе, уверен, что он имел ввиду «небесное карате» и язык черного коня. С этим, действительно, у Богословского проблем нет.

Подводя итог, можно сказать, что Роман Богословский написал отличное бульварное чтиво. Его повесть – где-то между Донцовой и Бушковым. Но в наше удивительное время такие книги выходят в импринте боллитры, попадают в «Нацбест» и агрессивно требуют к себе серьезного отношения. Ну, помилуйте, братцы, есть нежный шашлык, тающий во рту, а есть подгорелая шаверма. И я не ханжа, будучи жутко голоден, с удовольствием слопаю эту шаверму, но не надо мне рассказывать, что это вкуснейшее блюдо на свете.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу