Денис Епифанцев

Петля

Роман Сенчин
Петля

Другие книги автора

Роман Сенчин "Петля"

Весь текст ниже опровергается в логике футболиста Аршавина «Ваши ожидания – ваши проблемы», но мне страшно обидно, что Роман Сенчин уже не станет великим писателем.

Крепким, хорошим, добротным – да. Но великим – нет.

«Петля» имеет подзаголовок «совсем новая проза». Это как бы сборник рассказов, но у жанра рассказ есть определенные ограничения, рассказ – это такая форма, поэтому вместо «сборник рассказов» такое обтекаемое – тексты, проза.

При этом, за исключением трех текстов, это именно рассказы. Два текста – что-то вроде дневниковых записей, в которых действует сам автор, и еще один – тот, которым назван сборник – это реконструкция событий вокруг журналиста Аркадия Бабченко. Та история, когда Бабченко убили в Киеве, а потом оказалось, что не убили. Героя зовут Антон Аркадьевич Дяденко. Есть еще Трофим Гущин, который опознается как Захар Прилепин, но все остальные, кажется, фигурируют под своими именами.

«Петля» очень странный и не очень понятно зачем вообще существующий текст. Это попытка говорить от первого лица, от имени героя, описание его мыслей и переживаний, но как будто вообще не попадающая ни в характер, ни в интонацию. Сам текст напоминает такое упражнение, когда автор рассказывает историю от имени оловянного солдатика, собаки или, например, кружки (у Сорокина был такой рассказ, про кружку, которую забыли на дачном столе на веранде и что она видит в течение года). И, как и бывает в таких рассказах, это, естественно, попытка встать на нечеловеческую позицию и посмотреть на привычный нам мир глазами Иного. То есть «Петля» кажется именно таким упражнением, но происходит с конкретным живым человеком, который активно пишет, выступает и его интонацию и манеру речи вполне можно воспроизвести.

И те последние абзацы, в которых проясняется смысл названия, они тоже сделаны в логике этого «взгляда иного», и, по идее, выглядят глубокомысленно – герой сидит в морге, где его заперли до поры до времени, читает фэйсбук и думает о судьбе России, ему холодно, он кутается в местную простынь и она врезается в шею, как ошейник или петля. И это вроде как глубокая метафора. Но чего?

Автор не дает ответа, но амбивалентность всего происходящего какая-то звенящая.

При этом это вообще главный прием автора – извлечь какой-то кусок, оставить лакуну, чтобы казалось, что что-то недосказано, чтобы читатель заполнил эту лакуну своим пониманием. Это добавляет глубину даже вполне прозаическому происшествию.

При этом рассказ – сложный жанр именно в силу своей краткости. В романе за счет объема можно скрыть приемы, как-то размыть их текстом, а в рассказе, где только скелет, сразу видно, что и как сделано и нет времени и места чтобы растушевать.

И автор снова и снова создает глубину пользуясь только этим одним приемом.

Технически это выглядит так: «— Прогресс, маму вашу, — бормотнул и нажал кнопку звонка; с той стороны заиграла мелодия «Подмосковные вечера».

— Здоров-здоров, — принял у него торт и пакет Славка. — Мы уж заждались.»

Герой пошел в гости к старому другу. Долго собирался. Два дня. Автор, не упуская мелочей, подробно описывал, как герой брился, одевался, добирался, что купил по дороге, размышления – это купить или то. А потом нажал кнопку звонка и пропал целый кусок. Тут должно было быть описание того, как с той стороны кто-то идет,  может быть, смотрит в глазок, щелкает замок, свет прихожей тусклый или, напротив, яркий. Все это опущено и действие сразу перепрыгивает в момент, когда уже  дверь открылась и герой вошел в квартиру.

Это техническое решение, но то же самое автор проделывает и на уровне смысла.

Вот рассказ «А папа?». Герой – мальчик лет пяти, которого мама отвозит в деревню к сестре своей матери, потому что не тянет финансово. Среди прочего, когда мальчик спрашивает, где его папа, женщина отвечает, что папа «козел с бубенчиком» и уезжает. Мальчик гуляет по деревне и тут же находит козла, привязанного к дереву и решает, что это и есть его отец, которого заколдовали – он видел мультфильм об этом.

Заканчивается рассказ следующим: «Козёл был на месте. Увидел Гордея и сказал громко, почти пропел:

— М-ме-е-е!

— Пап, мама приехала! — крикнул Гордей. — Мама! — Обернулся и крикнул маме: — Вот папа, его надо расколдовать и забрать!

Мама бросила сумки, подскочила к Гордею и присела перед ним, больно сжала плечи. Смотрела в глаза своими глазами. Незнакомо смотрела, как чужая.

Потом обняла и зашептала:

— Сыночек… Сыночек ты мой бедненький… Сына…

А потом отстранила от себя и сказала строго:

— Это не папа, это козёл простой. Незаколдованный. Папа дома и ждёт нас. Понял? Он не козёл, его зовут Виталий. Понял? А это просто козёл. Скотина просто… Всё, пошли. Опоздаем.

И повела Гордея туда, где лежали сумки.

Гордей пытался понять слова мамы и забыл оглянуться».

О чем думала в этот момент женщина? Что переживала? Автор оставляет нам самим решать.

Общая неустроенность героев и прием умолчания создают такой сенчиновский эффект – ты не понимаешь, как что-то надломилось, оборвалось то ли в них, то ли в тебе. Ты еще бежишь вперед по тексту не замечая, что в боку пулевое отверстие и герои тоже не замечают.

Сенчин - это такой русский Кафка, с колоритом, понятно, но общая атмосфера какой-то экзистенциальной бессмысленности и конца света длящегося бесконечно присутствует.

И вот тут проблема почему, собственно, Сенчин не станет великим писателем. Да, близко, но нет. И проблема не в том, что ему чего-то не хватает, а, напротив, в том, что есть избыток.

В действительно великом романе «Зона затопления», который есть такая бесконечная хроника умирания, в прологе появляются два героя, кажется, Путин и Чубайс: это реконструкция якобы состоявшегося между ними телефонного разговора, где они решают, что вот эта местность будет затоплена на благо России. И дальше собственно сам роман – который весь метафора российской жизни. И казалось бы – зачем тут Путин? Кому через десять-двадцать лет хоть что-то скажет имя Чубайс? А вот этот процесс: Родина выгоняет вас из дома, требует бросить могилы родителей для вашего же блага – это что-то неизменное и кажется, таким всегда и будет. Но вот эта фиксация на сиюминутном, эта постоянная попытка совместить актуальное и вечное, - она присутствует и в книге «Петля», и это меня как читателя сбивает. Те лакуны, что оставляет автор, чтобы я заполнил их своим отчаянием и через это добрался до очищения, оказываются неглубокими и по краям немного выложенным блескучими стразиками.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу