Екатерина Агеева

История смерти

Сергей Мохов
История смерти

Другие книги автора

Сергей Мохов "История смерти"

Признаюсь: за работой Сергея Мохова я слежу давно. Журнал «Археология русской смерти» – мощное подспорье в написании художественных текстов. Вероятно, я когда-нибудь запишусь и на курсы в InLiberty, но с корыстной целью: подслушать других для дальнейшей переработки в прозе. Так что книгу я читала с огромным интересом, но придирчиво.

От классического научного исследования «Историю смерти» отличает два факта. Первое –  разнокалиберные примеры для иллюстрации тезисов. Мы встречаем не только такие актуальные кейсы, как трагедия «аптечного» блогера Екатерины Диденко, но и литературные сюжеты, вроде повести Толстого «Смерть Ивана Ильича».

К примерам из книг я отношусь с подозрением. Может показаться, что использование fiction облегчает понимание темы. Но не упрощает ли оно при этом саму литературу? Когда же мы говорим не о конкретных сюжетах, а о писателях и традициях, есть риск быть неубедительным. Нужна ли цитата Горького, чтобы показать восприятие филантропии как классового неравенства в СССР? Необходимо ли упоминание «Над пропастью во ржи» при рассказе о послевоенном гуманизме? И это не говоря о том, что аргументом неоднозначности бессмертия выступает незнание автором счастливых антиутопий.

Теперь к примерам, что называется, из жизни. Вообще «История смерти» – книга для тех, кто любит галопом по Европам. Поэтому примеры, даже самые интересные, не поставлены во главу угла. Из-за беглого повествования любой кейс выглядит скудно. Та же история с Диденко и публичным переживанием горя не рассматривается с позиции ее популярности у интернет-аудитории. При упоминании Кюблер-Росс и стадий принятия горя, автор не говорит, с чем связан уход теории в народ. Почему идея, сформулированная об умирающих, сначала перекочевала на живых, а потом и вовсе стала основой для мемов? Подзаголовок книги обещает, что Сергей Мохов расскажет, «КАК мы боремся и принимаем», но в «Истории смерти» этому самому «КАК» уделено недостаточно места.

Возможно, дело не в том, как автор рассматривает примеры, а в том, в какой части они находятся. К композиционному построению книги действительно есть вопросы. Логичнее, скажем, перенести пример с Диденко в раздел «Войны за горе: как скорбеть, чтобы никого не обидеть». Но там мы встречаем кейс с трагедией в ТЦ «Зимняя вишня». После его описания читаем: «Под критику может попасть не только недостаточная скорбь, но и горе, которое кажется чрезмерно интенсивным или неуместно длительным». Подразумевается ли, что протесты в Кемерово были связаны с недостаточной скорбью? Думаю, ситуация заключалась всё-таки с необходимостью найти виновных, поэтому реального примера здесь читатель так и не получает.

Другой момент со структурой книги и появлением в ней не только иллюстративных кейсов, но и научных имен, связан с Эмилем Дюркгеймом. Сказать о нем стоило бы ещё в разделе о работах про достойность смерти, упомянув как минимум альтруистические самоубийства. Но автор выбирает сложный путь, и социолог Дюркгейм не только оказывается в череде антропологов, но и подвергается необоснованному обвинению: «Все эти ученые исследовали не современный им западный мир, а далекие сообщества и племена, проживающие в колониях европейских стран». Само собой, Дюркгейм – предшественник структурно-функционального анализа и в антропологии, в некоторых работах он изучал племенных аборигенов. Но исследование в книге «Самоубийство», о которой идет речь, связано именно с европейским обществом, современным Дюркгейму.

Второй факт, который отличает «Историю смерти» от скучной монографии, – попытка задать авторскую интонацию повествования. Мохов привносит в текст собственный опыт, но его мало. Это, скорее, обманная затравка: читая, как автор в детстве плачет на кладбище, наивно ожидаешь, что вся книга будет с личными историями, пропущенными сквозь научную призму. Ждешь ещё и потому, что автор не только создатель курсов, где теоретические концепции делают частью персонального опыта, но и сотрудник похоронной бригады в прошлом.

Иными словами, живого материала и инструментов для его подачи должно быть много. Но это не Ирвин Ялом с его «Жизнью без страха смерти», и авторское «я» Сергея Мохова щурится при каждой попытке вглядеться в солнце. Остаются только шаблонные риторические вопросы в конце каждой главы – дешевый манипулятивный ход. Впрочем, авторский голос всё-таки проявляет себя по-настоящему один раз, в неожиданном политическом пассаже о России. Говорю «в неожиданном», поскольку и в примере с митингами после «Зимней вишни», и в описании уголовного преследования Юрия Дмитриева автор ведет себя сдержанно. Но затем риторика меняется так резко, будто повторяется сюжет с письмом из Простоквашино и дописывать книгу садится Любовь Соболь.

«История смерти» местами напоминает студенческую работу, автору которой плевать не только на читателя, но и на текст. Клишированные пассажи в духе «Обобщая все эти начинания, можно смело утверждать, что смерть в последние годы стала популярной и модной темой, и о ней говорят самые разные люди по всему миру» подводят к мысли, что у Сергея Мохова собственного голоса как раз и нет. Можно предположить, что последний проявляется в том, какие примеры выбирает автор. Но, как я уже говорила, он не останавливается на них подробно, отчего местами кажется голословным. Если читатели «Комсомолки» участвовали в опросе про эвтаназию, то результат в 40%, непременно, «воодушевляющий», хотя нам не говорят о выборке.  Не поясняют нам, почему с врачей в Новом Орлеане сняли обвинения. Рассказывая о феминистском отношении к горю, автор сначала пишет о противопоставлении патриархальному взгляду, где «горе – женская прерогатива», а потом приводит цитату феминистки: «горе должно вернуться в руки женщин». В главе об «энтузиастах смерти» под видом пояснения, как это движение появилось, нам вообще преподносят тот факт, что представления о табуированности смерти преувеличены.

В книге говорится, что поп-культура во многом основана на заинтересованности смертью. Казалось бы, идеальный момент, чтобы разобрать особенности массового восприятия на кейсах. Но и здесь неудача. Так, об интересе к серийным убийцам говорится в двух словах и только в контексте привлекательного безумия. Анализу murderabilia, т.е. коллекционированию предметов преступников, не отводится места совсем. Разделы, посвященные зомби и блэк-металу, мало чем отличаются от похожих статей в «Археологии русской смерти», разве что Мохов развивает здесь идею о трансформации зомби в контексте биологических границ смерти, о чем он уже высказывался во время интервью с Диной Хапаевой для своего же журнала. В конце автор напишет: «Вопрос о границе человеческого может подниматься и в фильмах про вампиров, оборотней и другую нечисть. Тем интереснее, что именно на зомби чаще всего останавливают свой выбор режиссеры и писатели, а еще зрители — как активные потребители этого продукта». Интересно, подкреплено ли мнение статистикой? У «Обители зла» миллиардные кассовые сборы, но и у вампирской саги «Сумерки» не меньше.

Задача любой хорошей книги, по моему мнению, заключена в присваивании и переработке того самого интеллектуального опыта, о котором говорится в описании курсов Сергея Мохова. Более того, в случае со смертью факты и наблюдения могут стать важной частью бытовых повседневных практик. Для этого и необходим мостик между научными теориями и массовым читателем – живой пример, близкий максимальному числу людей и разобранный в авторском стиле со всех возможных сторон. Пока же Сергей Мохов как итальянский врач Джованни да Виго: «не дает прикладных советов, но описывает общую симптоматику».

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу