Татьяна Соловьева

Love International

Сергей Солоух
Love International

Другие книги автора

Сергей Солоух "Love International"

 Чем фельетон отличается от памфлета? Если фельетон высмеивает отдельные пороки, цель его автора – иронично указать на них и дать импульс к исправлению, то памфлет работает по принципу «Господь, жги!». Объект или явление, попадающее в фокус автора памфлета, уничтожается с помощь сарказма и сатиры. Роман Сергея Солоуха тяготеет скорее к памфлету, нежели к фельетону. Что же он высмеивает? Прежде всего, замкнутую московскую литературную тусовку образца 2012 года, населённую болтунами, бездельниками, пускающими пыль в глаза словоблудами. То есть в какой-то степени каждый из имеющих отношение к литпроцессу может сказать, что Александр Людвигович Непокоев, как Мадам Бовари, c’est moi.

Однако автор нас в самом начале предупреждает, что «Связей, совпадений и подобий нет, а если кажутся и представляются, то это морок и галлюцинации. Отгоняйте». Так отгоним же и рассмотрим роман как сферический сюжет в вакууме, а не как карикатурный слепок с действительности десятилетней давности. Не будем искать параллелей в героях, не будем домысливать, что кафе «Мари-Франсуа» имеет какое-то отношение к «Жан-Жаку», будем делать то, что велит автор, видеть текст как вещь в себе.

В центре романа конфликт Александра Людвиговича с дочерью Александрой Александровной, возникший, как и положено в интеллигентном семействе, на фоне подросткового кризиса, литературы (хорошим ли человеком был Блок) и семейной истории: «А дедушка Савелий, он что делал вот время коллективизации? Он был с агитотрядами в Сибири или на Украине? “Тот Мандельштам, что я подсунул ей недели три назад, он с комментариями был?” – мелькнула мысль у Александра Людвиговича, но педагогика теоретическая и практическая сейчас же подсказали, что тут не разбираться надо, а быстро менять тему, заиграть её». Впрочем, такая стратегия поведения используется героем не только с дочерью, она вообще оказывается одной из самых работоспособных. Герой испытывает внезапный ужас от осознания в своём выросшем ребёнке бесконечности, глубины, самостоятельности, неподконтрольности: «Человек был своим, теперь чужой». Он понимает, что сам себе вырастил, выпестовал строжайшего судью. «Простая ночёвка дочери, приход на ужин к папе, могли обернуться допросами или обыском… Заботами, расходами, но главное – отходами от той равноудалённости и равноприближенности ко всему и вся, что позволяла Александру Людвиговичу так ловко тереться и кормиться, подобно хорошему телёнку, у всех семидесяти семи наличных маток разом». Тема страха родителей перед собственными детьми – это привет оруэлловскому «1984», одна из мощных сцен бессмертной антиутопии: «с такими детьми, думал он, несчастная тётка наверняка живёт в постоянном страхе. Ещё год-два, и они будут наблюдать за нею день и ночь, высматривая признаки неправоверности. Почти все дети теперь – просто ужас… Бояться своих детей – едва ли не обычное дело для тех, кому больше тридцати» (перевод Л. Бершидского).

Бунт дочери против отца оказывается обречён: неслучайно после всех перипетий её именем названо одно из шарлатанских начинаний Александра Людвиговича.

Роман Сергея Солоуха, конечно, выходит за рамки памфлета, он устроен гораздо сложнее, и проблематика в нём шире. Он, в частности, о позднесоветской и постсоветской интеллигенции, которая каким-то чудом выжила в 90-е, но на их излёте кардинально изменила жизненную стратегию: из школьных учителей – в радиоведущие, а дальше – в говорящие головы, модераторы, организаторы, устроители, культуртрегеры. Как Непокоев – «специалист по околпачиванию детей, по одурачиванию взрослых, человек-язык, эквилибрист, жонглёр словами, смыслами, понятиями».

Непокоев – классический плут, и потому «Love International» – ещё и плутовской роман. С внутренней драмой героя, который постоянно носит маску, играет давно определённую для себя самого роль, но всё равно раздираем внутренними противоречиями и комплексами.

Язык романа витиеват, избыточен, местами труднопроходим, как публичные выступления Непокоева, и так же как они тяготеет то к одической восторженности, то к совершенной пошлости.  Язык – один из главных инструментов конструирования образа главного героя (и неслучайно именно с языка как органа начинается роман). Солоух играет словами и смыслами, здесь означающее и означаемое постоянно путаются, заменяются симулякрами, меняют значения:

- Большая, серьёзная компания.

- Какая? Какая такая компания может быть важнее правды?...

- Love, – с усмешкой произнёс Виктор.

- Лав?!

- Да, Love International.

 

Так автор в одном коротком диалоге сталкивает правду, любовь и корпорацию, то есть карьеру.

В главах, повествующих не о Непокоеве, а о Большевикове, стиль менее выспренный, в нём меньше ужимок, причастных и деепричастных оборотов, метафор и эпитетов. Он не сух, но более чёток и лаконичен.

Настоящая фамилия Непокоевых (сменил её дед Александра Людвиговича) вполне говорящая – Кляйнкинд. «Как дети малые» – говорят про таких инфантильных болтунов, неспособных ни к чему созидательному. Символично,  что его дочь, в чём-то гораздо более «взрослая», чем её отец, берёт фамилию предков – и вовсе не с целью возможной эмиграции, а чтобы вернуться к корням – и насолить отцу, от этого родства всеми способами открещивающемуся.

У многих героев «Love International» есть двойники, парные персонажи. Для Непокоева такой побратим-антагонист лишь отчасти Большевиков. Прежде всего, конечно, дочь Александра. Не случайно она носит то же имя – и «альтернативную» фамилию. Противопоставление усиливает и разница полов: важно, что против отца бунтует дочь, а не сын, это особая итерация создаваемого Солоухом образа. Для деда Александра Людвиговича Савелия Непокоева такой парный персонаж Степан Кляйнкинд (и снова борьба фамилий), автор некогда нашумевшего производственного романа про основателя корпорации Love International. Внутри же самой корпорации для господина Пешкова очевидный двойник – мистер Биттерли, то есть «Горький».

Роман Степана Кляйнкинда называется «Блоуаут» – Blowout – «внезапный неуправляемый выброс нефтегазовой смеси при бурении скважины». Такой выброс – и и непрерывный речевой дриблинг Непокоева, и бунт его дочери, и её роль в сюжете с Большаковым и его женой Таней.

Мораль? Ну, какая тут может быть мораль: это ж не дедушка Крылов, чтобы в заключительном абзаце всё разъяснить. Пошлость и наглость везде прорвётся, добро не всегда побеждает зло, от судьбы не уйдут ни «плохие», ни «хорошие», ни «плохих», ни «хороших» в настоящей жизни не бывает, время идёт, но какие-то вещи совсем не меняются, Боже, Боже, до чего же не меняются некоторые вещи.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу